Номер, гостиной разделяющий две комнаты, больше походил на дом какого-нибудь русского чиновника или арабского шейха – цыганщина безуспешно пряталась за фасадом барокко, из окон было видно все и сразу, а размер бара вполне мог посоревноваться с плазменным телевизором в восемьдесят пять дюймов.
Вейганда до сих пор удивляли такие излишки. В перечень необходимого у него входило разве что две вещи: горячая ванна и мягкая постель. Ну, может, еще бокал сухого вермута.
Он как раз допивал последний глоток, когда услышал приглушенные голоса за дверью Вольфганга. Подслушивать было вроде как нехорошо, но Вейганд об этом вспомнил только после того, как ухо его оказалось прижато к лакированному дереву. Тонкая щель между раздвижными панелями услужливо позволила заглянуть в дальнюю часть комнаты.
Вольфганг, развалившись в кресле у окна, глядел на переливы фонарей на Парижской площади и изредка цедил виски из крупного стакана. Телефон, лениво прижатый к уху, неразборчиво бормотал женским голосом, и каждый раз, стоило ему прозвучать вновь, усталое лицо Вольфганга трогала неясная улыбка.
Вейганд почувствовал, как внутри все сворачивается. Сначала он подумал, что это страх выдать себя, а потом… Нет, это было хуже, чем страх. Хуже, чем любое из человеческих чувств. Внутри него заворочался червь ревности, а голову ударила подброшенная тем размороженным Вейгандом мысль: Вольфганг не должен радоваться кому-то помимо него. И пусть внешний Вейганд знал, что это не так, червь никуда не девался.
– …Да, завтра, – заговорил Вольфганг в ответ на новый монолог женщины из телефона. Голос его звучал хрипловато, но был наполнен теплом. – Прости, что так быстро ушел. Да, хорошо. Нет, не сказал. Конечно, я опасаюсь. Нет, я так не думаю. Очень надеюсь, что все пройдет хорошо. Да, да. Передай им, что я их очень люблю. И тебя тоже.
А меня?
Вейганд отпрянул от двери и, со стуком отставив пустой стакан на первую попавшуюся полку, ушел к себе, пока мысль эта не соскочила ему на язык. Больно надо. Жил без этих сопливых «люблю» двадцать лет и еще столько же проживет.
Вольфганг говорил со своей женой. Той женщиной, имя которой он даже не удосужился ему сказать. Разумеется. Вейганд так сильно сжал губы, что те стали сплошной белой полосой. Имя дочерей он тоже ему не сказал. А зачем? Кто он им там по крови? Брат? Пустяки какие. Был бы кто важный, а так-то что?
Вейганд устало рухнул в постель. Ноги у него гудели, в висках начинало трещать. После вермута мягко пекло затылок. Все это вместо сморило его быстрее, чем великолепно отточенная накручивающая машинка зарокотала мотором. К лучшему. С Вейганда сталось бы одной сценой запороть себе всю неделю.
Утром после завтрака это уже показалось ему неважным. Растормошенный отцовскими заботой и вниманием маленький Вейганд снова ненадолго уснул в своем ледяном коконе, и тот чужак, занимающий его тело последние семь с половиной лет, снова взял бразды правления в свои руки.
Вольфганг позвал Вейганда прокатиться до Кудамма, где в одном из слепящих роскошью бутиков ему был торжественно вручен костюм на планирующийся обед. Черные рубашка с брюками, лакированные туфли и атласный бордовый жилет – набор начинающего брокера или мальчика на побегушках. В принципе, Вейганд не возражал, потому что за ним все еще оставалось право нацепить на ворот цепочку с крестами на месте заклепок.
– Тащишь меня на деловой ужин? – спросил он, пока Вольфганг забирал велосипеды со станции рядом с бутиком. Обслуживавшие их консультанты за стеклом смотрели так, будто восьмое чудо света увидели.
– Не совсем, но близко. Решил, что много болтаю о работе, но мало показываю. Но сейчас не время. – Вольфганг, сощурившись, вгляделся в стройный ряд «Мерседесов» и «Роллс-Ройсов» в попытке выцепить за ними велодорожку. – Через Тиргартен поедем к Мольткебрюке, покатаемся по Шпрее, раз погода отличная. Пока это самый быстрый способ ознакомить тебя с Берлином за сутки.
– А потом, полагаю, я буду знакомиться с меню какого-нибудь дорогущего ресторана в Митте?
– Схватываешь на лету. – Он лучезарно улыбнулся. – После ресторана еще кое-что и… еще кое-что. Первое тебе точно понравится.