– Да. – Рейхенау одобрительно кивнул и на пару секунд в ленивом театральном жесте приложил руку к груди. – Чудный черно-белый мир до двадцати и после пятидесяти пяти. Нужно обладать невероятно гибким умом, чтобы после этого возраста умудриться видеть оттенки серого.
– И вы таким умом обладаете? – осторожно уточнил Вольфганг, и уголок его губы чуть выгнулся, чтобы это не звучало издевкой.
– Отнюдь. – Рейхенау даже улыбнулся, и колючий взгляд его на мгновения потеплел. – В моей жизни не было ни дня, чтобы я счел что-то серым. С самого рождения жил по принципу, что существует только два мнения: мое и неправильное.
– Иногда это хорошо, – хмыкнул Вейганд.
– Согласен. А иногда приводит к катастрофическим последствиям. Вроде войн или революций. Чаще всего – в виде революций. Наши восточные соседи прекрасно в том разбираются.
– Поляки? – предположил Вольфганг.
– Нет, те, что еще восточней. Поляки ни в чем не разбираются. При всем уважении.
Рейхенау снова улыбнулся, но улыбка эта получилась издевательской, а глаза его остались ледяными. Вейганд тихо прыснул в кулак и справедливо отметил:
– Тяжеловато разобраться, когда тебя из века в век делят русские и немцы.
– Это наша национальная традиция, им пора бы привыкнуть.
Улыбка его сделалась похожей на оскал. Еще десять минут назад Вейганд счет бы это демонстрацией силы, но теперь мало-помалу научился понимать, где Рейхенау хотя бы немного серьезен. За весь их разговор таких моментов можно было по пальцам сосчитать. Его личная национальная традиция, подумалось с усмешкой, это акулой кружить вокруг жертвы не ради на нападения, а ради шутки.
– Ну, надеюсь, на этом веку обойдется без дележки, – постарался увести тему Вольфганг, но Вейганд неожиданно даже для себя взбрыкнул:
– С нынешней политикой такого уж точно не будет. Наше правительство скорее от себя кусок оторвет, лишь бы все помалкивали о прошлом веке.
– Хорошее замечание. – Рейхенау снова одобрительно кивнул, но взгляд его отчего-то сделался еще более колючим. – Много еще знаете о «нашем» правительстве?
– Достаточно.
– Учились здесь, полагаю?
– Родился. – Вейганд понял, к чему он ведет. Пришлось доставать ту самую помятую и засаленную козырную карту. – Моя… женщина, которая меня родила, – немка. Если мы уж зашли на эту территорию.
– Занятно. Не хотел показаться националистом, вы уж поймите. Просто не люблю англичан. При всем уважении.
Рейхенау шутливо продемонстрировал ладони. Глаза его чуть потеплели, точно та немецкая половина Вейганда смогла хоть немного, но нивелировать его неприязнь к островитянам. Но для пущей убедительности он выставил еще одну карту.
– Я тоже. И еще больше стал не любить, когда побывал на их чертовых островах. Оказывается, все, что показывают в кино – совершеннейшая правда. Хотя миру стоило бы преумножить все стереотипы раз в сто для пущей достоверности. – Вейганд глянул на притихшего отца. Вид у него был такой, будто его отчитывают за четверку в дневнике, а ему очень хочется возмутиться, но нельзя. – Ну… при всем уважении, Вольфганг.
– Да ладно… – Он саркастически усмехнулся. – Как понимаю, возникать не имеет смысла. Я в меньшинстве.
Он поглядел на спокойного Рейхенау, и Вейганду показалось, что в голове у него за пару мгновений пролетели всевозможные варианты расправы, начиная от кошачьего дерьма в ящик стола и заканчивая пулями в колени. Но работа есть работа. Кем бы ты ни был – да хоть самой королевой, – на ней почасту надо сжимать зубы и терпеть.
На этом активное участие Вейганда в беседе подошло к концу. Вольфганг завел разговор про дела, и в речи его стали все чаще проскальзывать слова вроде «маржа» или «бенчмаркинг», о которых Вейганд не имел ни малейшего представления. Так что пришлось молча ждать заказ и делать заинтересованный вид.
Великого актера строить из себя долго не получилось. Вскоре на горизонте вырисовался официант, а под носом оказалась тарелка с переливающейся в свете люстр гусиной грудкой с гарниром из картофельных кнедликов и салата из краснокочанной капусты. Такая же опустилась рядом с Вольфгангом. А Рейхенау, мало обратив внимание на петуха в вине подле себя, сразу потянулся к бокалу.