– Не так часто я делаю то, чем стоит гордиться.
– Неправда. – Теперь Вольфганг поглядел на него с напускной суровостью. – Ты прекрасно рисуешь. Я, в свое время запарывавший девять из десяти набросков, каждый раз взгляда отвести не могу, когда вижу тебя за уроками с Франциском.
Вольфганг подбадривающе хлопнул его по колену, а в глазах его снова стало плескаться то до вибрации в пальцах приятное тепло. На Вейганда так не смотрел никто на свете.
Выдержав короткую паузу, он задумчиво произнес:
– Он говорит, что я похож на деда в такие моменты. Ну, этого, который Кронос.
– Ты так его зовешь? – Вольфганг коротко рассмеялся и кивнул. – Знаешь, ему подходит. Когда он злился, у всех было ощущение, что время замирает – так страшно делалось от его взгляда, что даже воздух казался тягучим.
– А когда не злился?
– Это редко бывало. – Вольфганг снова усмехнулся и поглядел вперед, на переливы послеобеденных лучей на капоте. – Если серьезно… он был хорошим человеком, хоть и не без своей доли сумасшествия. Но она есть у всех нас. А у Грипгоров – и у тебя по праву крови, разумеется – в еще большей мере. Я думаю, ты похож на него не только когда рисуешь. Как и я. Может, именно это и делает нас нелюбимыми детьми.
– В каком смысле?..
– В самом прямом. Мама всегда любила Роберта, потому что тот был похож на ее брата. Мама любит Рональда, потому что он похож на ее отца. Мама любит Рейчел, потому она похожа на ее саму. Мама любит Освина и Фредерика, потому что они не лезут не в свои дела. И мама очень не любила папу. А мы с тобой – ксерокопия. Поверь, я знаю, о чем говорю. Хоть раз за поколение в семье маркиза Англси рождалось его маленькое отражение. По традиции это был наследник, а значит все радовались, охали и ахали, потому что это занятно, мило и так далее. А мне не повезло родиться предпоследним, когда фигуры уже были расставлены. А традиция осталась. Я как-то не вписался во фракции, ну и…
Он помолчал, махнул рукой куда-то в пустоту и печально улыбнулся сам себе. Вейганд осторожно похлопал его по руке, точно пытался возвратить отданную этим же жестом поддержку.
– Рея ненавидела меня, потому что я был похож на тебя, – сказал он, пожевав нижнюю губу.
– Прости.
– Нет. Не извиняйся. Это же казус белли. Она бы нашла другой повод, если бы захотела. А она бы захотела.
Вейганд пожал плечами. Хорошо, что он был похож именно на Вольфганга. Сходства с той женщиной он бы просто не выдержал. Его жизнь и так долгие годы напоминала кошмар, и изо дня в день видеть его продолжение в зеркале…
– У нас есть еще какие-то планы? – спросил он после, когда понял, что отель остался позади. – Или едем смотреть квартиру?
– Она в пяти минутах от университета. Практически впритык к корпусу рядом с Бебельплац. Так что нет. Мы едем поднять тебе настроение. И мне заодно. Нужно передохнуть после общения с Рейхенау, иначе я сорвусь на первого встречного.
– А когда ты злишься, воздух делается тягучим? – шутки ради уточнил Вейганд, ободренный обещанием поднять настроение.
– Не знаю.
Для убедительности Вольфганг пожал плечами, а после с какой-то хитрой улыбкой выдал:
– Но когда злишься ты – делается.
26
После обеда машин на дорогах прибавилось, так что за каждым поворотом стабильно выстраивалась хотя бы небольшая, но пробка. Вейганду казалось, что они успели проехать полгорода, когда в самом деле большую часть времени буксовали на одной длиннющей улице.
– Вот поэтому и надо брать жилье ближе к университету, – не без раздражения протянул Вольфганг, аварийными фарами благодаря пропустившего их вперед водителя.
Улица, где они припарковались минут через пять, ничем не отличалась от любой другой – несколько унылая, с редкими деревцами вдоль мало оживленной дороги и россыпью бистро на первых этажах. Классика спальных районов. Из общей картины выбивалась только увитая языками пламени широкая красная полоса на одном из домов.
У высокой узкой двери курила несуразного вида девчонка в увешанной цепями кожанке. Рядом с ней покоился прислоненный к велосипедной стойке байк. Не успел Вейганд как следует полюбоваться видом этой стальной махины, как татуировками забитой наклейкам, как в голову ударило недоумение. Какого черта Вольфгангу надо было привозить его в такое место?