Но вопросов он не задавал, послушно юркнув в узкий проход, за которым вниз уходила винтовая лестница. Вейганд передернул плечами, прогоняя наваждение и защипавшую глубоко в носу вонь полусгнивших крыс. В таких местах тоже нехило смердит, но все-таки несколько иначе.
– Решил реанимировать мою настрадавшуюся в ресторане деревенскую сущность? – постарался отшутиться Вейганд.
– Не только. Поймешь, когда увидишь.
Вольфганг с готовностью подал ему руку, помогая преодолеть последние крупные ступеньки. Вейганд все равно едва не оступился, а потом украдкой выдохнул, не обнаружив под туфлей раздавленную крысу.
Настоящий вход в бар напоминал месиво, точно пятилетнему ребенку вручили набор из всего на свете и дали задание оформить поздравительную открытку: две черные изоленты держали повидавшие виды лоскуты новогоднего дождика, на цепях свешивались перекрещенные гитары, прикрывая вздувшиеся красные обои, под потолком змеился расплетенный похоронный венок с посеревшими от времени и сигаретного дыма цветами. По бокам, начиная от пола и заканчивая потолком, пестрели всевозможные наклейки, постеры, брошюры и рекламы как местечковых, так и вполне популярных групп.
Но это было только затравкой, малой частью того, что ожидало посетителя дальше. Патлы дождика никуда не девались, желто-зеленым ураганом завихряясь вокруг столиков и далекой сцены, постеры увеличивались, а красные обои напротив – с продвижением вглубь все редели и редели, пока не исчезли вовсе. Апогеем всего становилась барная стойка, вся сплошь обклеенная этикетками из-под пива и прочим, что находилось под рукой. За самой же стойкой зачиналось настоящее гнездилище: плакаты, гобелены, игрушки, старинные лампы, пропылившиеся фигурки, пустые бутылки егермейстера со вставленными через пробитую крышку флагами, растяжки с рекламой, китайские фонарики и многое, многое другое, рассмотреть которое не давала рябь в глазах.
– Я сейчас в обморок упаду, – признался Вейганд, пытаясь отвернуться от бьющей прямо в лицо желтой лампы.
– Без этого никак. – Вольфганг странно ему улыбнулся, точно именно такой реакции и ожидал. – Шутки про посвящения в панки слышал? Тут такое же.
Недовольства это не уняло, но вряд ли у Вейганда был вариант вернуться в машину. Так что он, последний раз поглядев на объявивший себя барной стойкой склад, двинулся дальше, к общему столпотворению у сцены.
В нешироком углублении за ней был растянут баннер с посеревшей надписью крупными буквами: «Maerzfeld». По полу змеились провода растолканных по углам инструментов. Людей для такого времени было многовато: несколько десятков человек, как сельди в бочке, шумели за россыпью дряхлых столиков близ сцены, а еще столько же толкались прямо перед ней, то и дело толкая хлипкие перегородки.
– Ты притащил меня на рок-концерт? – уточнил Вейганд, протирая стул, прежде чем на него усесться. Он и заметить не успел, откуда и когда взялась в нем эта спесь. Возможно, зачатки ее таились в складках шелковой ткани жилета или трехзначном ценнике туфлей. А может в оставшемся посреди безлюдного острова замке, как губка забравшем все то, на чем зиждилась его предыдущая личность.
– Лучше, – не без гордости ответил Вольфганг.
Вейганд не мог не улыбнуться. Первоначальное раздражение отступило, и он смог заметить, что, пусть костюм Вольфганга совершенно не сочетался с атмосферой общей вакханалии, лицо и в особенности взгляд его подходил ей во сто крат больше. Ему подумалось, что Вольфганг уже бывал здесь. Может, сидел на том же месте, где и сейчас. И, вероятно, слушал ту же самую группу. Иначе зачем было его приводить?
Это было так. Он угадал. Понял это Вейганд по его глазам, когда он смотрел то на сцену, то на расхаживающих от столика к столику официанток потасканного вида. Это место, этот клоповник, в чем-то похожих на квартиру в Дортмунде, значил для него много больше, чем замок или тот дорогущий ресторан. И люди, пусть выглядели они отпетыми уголовниками, казались ему приятней того же Рейхенау. Вейганд не мог этим проникнуться, но понимал. Может, когда-нибудь для него таким же местом станет Херде или Англси. Местом, о недостатках которого ты знаешь лучше всех на свете, но которое любишь так, как не стал бы любить ни один лощенный особняк или отель с услужливыми лакеями.