– Только не задвигай телегу про важность получения знаний, ладно? После россказней Берга я тебе ни на йоту не поверю.
Вейганд рассмеялся вслед за Вольфгангом, юркнул на лестничную клетку и уже хотел начать спускаться, как его придержали за рукав. Секундное недоумение превратилось в постоянное, когда Вольфганг, сунув ключ от съемной квартиры в карман, завернул на этаж выше.
Хочет показать крышу. Это было первой мыслью, пришедшей обескураженному Вейганду на ум. Однако лестница сворачивала и дальше, еще на этаж, и выход на крышу если и был вообще, то явно не у той двери, где Вольфганг остановился следом. В этот раз ключи он не доставал, просто дернул ручку, как будто заходил к себе домой, и отточенным годами движением щелкнул по панели безопасности сбоку от входа.
– Это вторая?.. – тихо пискнул Вейганд.
Он уже и так понял, что нет, но язык сработал быстрее головы. Не было это второй квартирой. Арендодатели, конечно, бывают не самые ответственные, однако даже дурак бы догадался убрать залежи женской обуви и детских ботинок, разбросанные по полочке перед дверью склянки с духами и мятый кардиган на длинном синем диване в гостиной.
Это было… его квартирой. Его и семьи, которая у него была все эти годы. Вейганд, краем глаза заметив на выкрашенный в бежевый цвет стене некрупную рамку с фотографией, отступил к обувной полке с таким видом, будто собирался сквозь щели просочиться в парадную. Притупленная радость, появившаяся в нем вчера и углями теплящаяся до этой секунды, разом потухла, и развеявшийся пепел ее сделался колючим. Свое законное место стал занимать дортмундский Вейганд, догадавшийся обо всем еще там, в гостиничном номере. И единственное, что он мог сказать разбитому мягкотелому Вейганду, позорно убравшемуся в свой ледяной кокон, звучало донельзя ехидно. Он так и знал. Он так и думал. А он ведь говорил.
Зеркало над полочкой услужливо подсунуло его отражение: ожесточившееся, побледневшее лицо, напружиненный вид. Не иначе как вздернутая за хвост кошка, ощетинившаяся и готовая пустить когти в дело. Вейганд глянул на себя лишь мельком, чтобы не злиться еще больше, и резко повернулся к Вольфгангу, но тот успел заговорить первым:
– Я не сказал тебе, потому что ты бы не пошел.
– Лучше просто не прийти, чем постоять в коридоре и свалить. Можешь оценить разницу прямо сейчас.
Он недобро ему улыбнулся и уже потянулся к ручке, как услышал приглушенные ковром шаги. Вцепившийся ему в руки Вольфганг тут же ослабил хватку. Послышался сердобольный вздох и нечто похожее на девчачий визг.
– Папа! – В и без того узком коридоре стало совсем уж тесно, когда в сторону Вольфганга метнулась невысокая тень. – Мам, тут папа.
– Она знает, – улыбнулся Вольфганг, стискивая дочь в объятиях. – А где Урсула? Я думал, она прибежит быстрее.
– Там по телику ее любимый мультик начался, так что до конца серии она не в нашем мире.
Девчонка, отлипнув от Вольфганга, с любопытством поглядела на жмущегося в угол Вейганда. Выглядел он насупившимся щенком, чей хозяин совершил непростительную наглость, принявшись тискать чужую собаку. Понимал ли он это? Разумеется, у него же все еще было то гигантское зеркало. Но поделать с собой все равно ничего не мог.
Сама же девчонка выглядела куда лучше – на лице ее не было ни обиды, ни раздражения, точно новые братья на нее сыпались каждые выходные, а в глазах без труда читались искренний интерес и радость от встречи с отцом. Что касается внешности, то тут фамильный ксерокс Грипгоров дал сбой: волосы у девчонки были черные, практически без отблесков, как соболиный мех, а глаза голубые, а не зеленые.
– Я Руди, – устав ждать, представилась девчонка и протянула ему маленькую ладошку с таким видом, точно для нее подобное действо что-то, да значило. Вейганд вспомнил, что ей еще нет и шестнадцати. А в таком возрасте «взрослые» рукопожатия воспринимаются иначе.
Он представился в ответ, хоть и без того энтузиазма, которым пышала Руди. Вдобавок к возрасту, не мог он не отметить и то, что говорит она не так, как Вольфганг – не стерильно, позволяя себе проглатывать звуки и упускать артикли, если без них и так понятно. Как нормальная немка, а не переехавшая пару лет назад на ПМЖ иностранка.
От этого стало еще неприятней. Но Вейганд молча сжал челюсти и наказал себе держать язык за зубами. Это не Грипгоры, которых прихоти ради можно подкалывать за ужином. Эти люди Вольфгангу много ценнее, и если Вейганд не хочет оказаться на улице, то надо строить из себя хорошего мальчика и терпеть. Ни то, ни другое ни разу не удавалось ему в Англси, но теперь он мысленно обещал постараться.