– …Нет, все, перестань, – шепотом, но все еще отчетливо послышалось со стороны кухни. – У меня трое детей, Вольф, я знаю, как себя вести, когда…
Они все же столкнулись взглядами. Вейганд поджал губы, коря себя за мимолетный порыв глянуть в сторону шума. Жена Вольфганга, в шутку замахиваясь шлепнуть того по руке, тоже посмотрела в него случайно. Может, даже не на него, а на дочь, но немного не рассчитала. Итога это не изменило. Оба они зависли, смотря друг на друга, как подписывающие обоюдную ноту о войне дипломаты: с осознанием, что в такой встрече виноваты не они, но с вынужденной настороженностью.
Первой пошевелилась она. Руки ее нервно пригладили выбившиеся из высокого хвоста черные пряди, губы тронула вежливая улыбка, а ноги сами понесли в столовую. Вейганд едва не отступил, выйдя из транса много позже.
– Вейганд, – Вольфганг тут же оказался рядом, – это Мари, моя жена. Я… не рассказывал, но теперь рассказываю. Собственно…
– Приятно познакомиться, – не очень-то дружелюбно выдал Вейганд, третий раз за последние десять минут пожимая руку. – А где… третья дочь?
– У бабушки, – подсказала Руди. Отлично, у них еще и бабушка была. – Мы думали, что она вернется на этой неделе, но вышло по-другому.
Она будто бы виновато улыбнулась и взглянула на мать с отцом, чтобы убедиться, что все сказала верно. Вольфганг одобрительно кивнул и вновь посмотрел Вейганду в глаза, выискивая малейшие проблески раздражения. Его там уже не было, однако другого, куда более губительного чувства нашлось бы изрядно.
– Можем присаживаться, наверное, – проговорила Мари, снова принимаясь приглаживать волосы. – Вейганд, какое место тебе больше нравится?
– Подальше, – честно ответил он.
Мари натужно улыбнулась и скосила глаза на Вольфганга. Тот неразборчиво пошевелил губами, но Вейганд прекрасно понял, что он имел в виду. Он же говорил.
– Сядешь со мной, – сказал Вольфганг, беря его под локоть, чтобы уж точно не убежал. – Идем.
А после на ухо ему прошептал:
– Вейганд, пожалуйста, я знаю, что тебе тяжело, но и им – тоже. Я хочу, чтобы вы хотя бы познакомились как следует. Может, даже подружились.
Он все еще не умел дружить. Но все равно молча кивнул и послушно уселся по правую руку от Вольфганга с видом впервые пришедшего на прием к врачу ребенка. По другую сторону села Руди, помогая Урсуле забраться на специальный стул, делающий ее чуть ли не выше взрослых. Мари ненадолго исчезла на кухне, а вернулась уже с тарелками сырного крем-супа с еще поднимающейся струйкой горячего пара. В животе тут же оживился убаюканный ресторанным гусем кит.
Вейганд поглядел на стол, оценивая проделанную работу. Постарались действительно на славу: сервировка как в ресторане, стакан с водой рядом с винным бокалом (в случае с Урсулой – с соковым), свежие французские гренки к супу, уйма фруктов и салатов. Отыскалась даже крохотная мисочка с орехами.
– Мама опять наготовила так, точно у нас Рождество, – улыбнулась Руди, пытаясь разбавить неловкую тишину. – Вы ведь… празднуете Рождество?
– Люди, с которыми я жил, не католики, – пожав плечами, ответил Вейганд. Вольфганг зачем-то хлопнул его по колену.
– Опека? – предположила Урсула. Выдающая ей приборы Мари шикнула.
– Лучше не говорить об этом, – тихо, но с нажимом прервал Вольфганг, но Вейганд решил, что лучше уж сразу карты выложить, чем до конца вечера терпеть испытывающие взгляды любопытного ребенка.
– Не опека. Женщина, которая меня родила, и ее муж. Я так их называю. Они не католики, так что мы никогда не праздновали Рождество и прочее из той же оперы.
Воцарилось долгое молчание. Мари многозначительно выдохнула. Тихо звякнули приборы о тарелки. Руди незаметно стиснула руку сестры, чтобы та молчала. Вольфганг вот-вот собирался проделать то же самое с Вейгандом. Тот же, глотнув воды, не глядя сказал:
– Можешь спросить.
– Почему не назвать женщину, которая тебя родила, мамой? – тут же оживилась Урсула, выдергивая руку из хватки.