Вейганд уже и забыл, как играть с детьми вот так – осознанно, без развивающих карточек и кубиков с гигантскими красными буквами. Ему нравилось и то, и другое, ведь каждый этап развития ребенка важен, однако он не мог не подумать о том, как бы ему хотелось проводить так время с Юргеном и Лео – запускать рокочущие крошечным мотором машинки по извилистой пластмассовой трассе, полночи собирать круговую железную дорогу, играть в приставку и гонять футбольный мяч на заднем дворе. Побывать в детстве, которого у него никогда не было, но которое он хотел дать обоим мальчикам. Своим мальчикам. Это было глупо, потому что с Юргеном он виделся в лучшем случае раз в неделю, а с Лео провел непозволительно мало времени, чтобы так его называть. Но тот искалеченный инстинкт (которого, быть может, и не существовало вовсе, но в который Вейганд всей душой хотел верить) воспринимал реальность иначе. И если к Юргену его тянула кровь, то к Лео – сердце. С того самого дня, как он принял его за сына в галерее, Вейганд знал, что сыном он ему и станет.
– Зря ты ей поддавался, – закатила глаза Руди, аккуратно убирая машинки на место.
– Она честно победила, – пожал плечами Вейганд и хитро переглянулся с заулыбавшейся Урсулой.
– Двенадцать раз подряд?
Руди цокнула языком, явно расстроенная таким позорным проигрышем – суммарно тридцатишестилетний мозг против восьмилетнего! – но все равно тепло потрепала сестру по волосам, когда выходила из комнаты. Вейганд, пожелав ей еще много побед, юркнул следом, чтобы намекнуть Вольфгангу о позабытом времени – часы показывали почти восемь, а идти до отеля по темноте не хотелось.
Протирающая опустевший стол Мари любезно указала ему на стеклянную дверь террасы, когда Вейганд с непонимающим лицом стал оглядываться по сторонам. Только тогда он и заметил чернеющий на фоне ярко-розового неба вытянутый силуэт Вольфганга.
– Не знал, что ты куришь, – удивился Вейганд, прикрывая за собой дверь. С обратной стороны, как по волшебству, тут же начали съезжаться шторы. Хотя скорее всего это Мари нажала на кнопку доселе бесполезного пульта рядом с цветочным горшком.
– Иногда.
Вольфганг слабо улыбнулся, оглядываясь на него через плечо, и сотряс пепел в старенькую чайную чашку. Вейганд осторожно подошел ближе, стараясь не разрушить его задумчивую атмосферу, и тоже поглядел вниз, на темно-синие кроны лип. На аллее уже зажгли чуть желтоватые фонари.
Свежий ветер приятно трепал волосы, а в груди и руках становилось тепло от вина и хорошей еды. Вейганд чувствовал себя довольным, как кот, впервые наевшийся вкусных галет. Это тоже удивляло его – то, каким он сюда пришел, и то, каким собирался уходить. Он думал, что станет ненавидеть каждого здесь, потому что та случайно взращенная в нем Реей нездоровая ревность цепко впускала свои когти в каждого, кто чудом умудрился стать ему близким, и не терпела никакой конкуренции. Но к нему слишком хорошо отнеслись. Так, как сам бы Вейганд не отнесся никогда. А потому хотелось ответить им хотя бы уважением.
И Вейганд уже знал, что, если человек не бросает попыток, уважение это может трансформироваться в гораздо большее.
– У тебя отличная семья, – выдал он первое, что пришло в голову, чтобы не стоять в тишине.
– У нас отличная семья, – поправил Вольфганг, укладывая ему руку на плечо. – Не отделяй себя от нее. Пожалуйста. Я очень хочу, чтобы после Англси ты чувствовал себя здесь полноправным членом, а не чужаком.
– Да ладно тебе. Достаточно же будет просто… ну, общаться там. Здороваться. С праздниками друг дружку поздравлять. Семья – это… громко. У вас уже тут все устоялось, чего я буду лезть?..
Вейганд неловко пожал плечами, и тяжесть на левом стала ощутимей. Вольфганг посмотрел на него донельзя строго, с силой вдавил истлевшую сигарету в пепельницу и потянулся за новой.
– Потому что хоть у одного из нас должна быть нормальная семья, – сказал он, чиркая зажигалкой. Густые брови сместились к переносице, пряча глаза в тени. – Я… Я всю жизнь об этом мечтал: сидеть всем вместе за столом и общаться как друзья, а не… Не так, как будто завтра же тебе набросят удавку на шею, пока ты гуляешь в саду.
Вольфганг нервно, зажав сигарету в зубах, погладил шрам прямо над сонной артерией. Вейганд нахмурился, разглядывая давно побелевшую стяжку на коже – как одна из тех, которыми изобиловали его запястья.