– Это же Рейчел сделала? – тихо спросил он.
– Да, – выдохнул Вольфганг вместе с дымом. Взгляд его потемнел, обратившись в далекое прошлое. – Если бы не Роберт, она бы меня убила. Я много лет думал, что она просто… сумасшедшая. Она и есть сумасшедшая, но стимул-то у нее должен был быть… Но я не мог его отыскать. Мы не ссорились, не цапались за ужином или… не знаю, я не грубил ей. Забавно, что я думал, будто бы дело во мне.
Он усмехнулся, но Вейганд знал, что забавным он это не считает. Скорее, как и он, ненавидит прошлого себя за эту глупость.
Вольфганг крепко затянулся и продолжил:
– А потом, много лет спустя, Фредерик напился и начал рассказывать эту байку про сад. Он сказал… сказал, что она разозлилась, потому что отец за несколько дней до этого назвал меня будущим маркизом. Так, в шутку, потому что у меня что-то там получилось по живописи. Я уже даже не помню, потому что это была такая мелочь, такая незначительная… – Он стряхнул пепел и покачал головой. Старался не выражаться, хотя очень хотелось. – А для Рейчел это был удар. Она всю жизнь гналась за титулом, боролась с этими ветряными мельницами, потому что вбила себе в голову, что достойнее всех из семьи, что каждый из нас – опасность. С самого детства. Для нее не было жизни, только эта погоня. И она заставила Рональда таким же стать.
Он снова умолк, припадая сухими губами к сигарете, и Вейганд сдвинулся ближе, беря его за предплечье. Всего второй раз он его таким видел – не храбрящимся, по-настоящему обеспокоенным и задумчивым. Тогда, в комнате, он бледнел, жуткими красными глазами наблюдая за мельтешением разъяренного Вейганда. Теперь, на прохладной террасе собственного дома, напротив – багровел от многолетней злости. А глаза его делались черными в тенях лица и клонящегося к закату тяжелого дня.
– Он старше меня на пятнадцать лет, – заговорил Вольфганг вновь, почти обжигая пальцы подобравшимся ближе красно-оранжевым кольцом, – так что я не могу знать, что послужило катализатором, но он всегда был нервным, зажатым, дерганным, как будто вечно чего-то боялся и ждал подлянки из каждого угла. Фредерик говорил, у него есть причины так себя вести. И пусть Фред тот еще кретин, я склонен этому верить. Если Рейчел настолько беспринципна, что пыталась задушить десятилетнего ребенка, то и Рональду наверняка доставалось.
Вольфганг снова покачал головой. Потушил сигарету. Убрал пепельницу подальше, чтобы не потянуться за третьей.
– Мы, конечно, шутим про яды, гильотины над кроватью и змей в шкатулках, но в каждой из этих шуток есть доля правды. Я помню мышьяк, помню навощенные подошвы парадных ботинок, в которых полагалось торжественно спускаться в сад по крутой лестнице, помню пистолеты и даже пару драк на ножах. Это не то, о чем принято говорить. Это не то, что случается у аристократов. И это не то, что называют семьей.
Он посмотрел на Вейганда, а после, сам того не ожидая, утянул его в крепкие объятия. Вейганд до того опешил, что даже пискнуть не успел. Вырываться он тоже не стал. Да и вряд ли бы выбрался из этой железной хватки.
– Я еще раз порошу тебя, Вейганд, будь осторожен. Я уже не могу помешать вашим отношениям с Корой, но… Оглядывайтесь. Что бы ни делал – всегда оглядывайтесь.
Вольфганг отстранился, рывком вцепился ему в плечи посмотрел прямо в глаза, точно хотел, чтобы следующие слова отпечатались у Вейганд по обратную сторону век:
– Чем ближе полнолуние, тем крепче безумие. Тем яростней волки. В замке их целых два. И оба не отступятся, пока не получат желаемое. Им плевать, есть ли у Коры или у тебя претензии на титул и деньги. Им плевать, Вейганд, потому что для них даже шорох в ночи – злейший враг. Я знаю, что тебе хочется сделать что-то назло, хочется… доказать, что их угроза для тебя не страшна. Но подумай хотя бы обо мне, когда полезешь на рожон в следующий раз. Что со мной будет, если…
– Я не умру, – прервал Вейганд, ухватившись за его дрожащие холодные руки.
– Я тоже так думал, когда выходил в сад.
Голос Вольфганга звучал сухо. Теперь он выглядел так, как в тот день, когда они впервые поссорились. Когда Вейганд решил, что он ему не доверяет. Когда впервые понял, что кто-то может за него беспокоиться по-настоящему, искренне, как за себя самого. И теперь, глядя в налившиеся красным глаза, зная, что это не злость, а остервенело удерживаемые слезы, он сам подался вперед, стискивая отца в крепких объятиях. И, нервно цепляясь за жесткую ткань пиджака на плечах, срывающимся шепотом проговорил: