Вейганд быстро шагал по вымощенной дорожке вдоль могил и остановился лишь на пару секунд, когда заметил относительно свежую, еще с венками и не перевернутой свечкой в красивой подставке. Он вспомнил, как глядел на лежащий под ними гроб краем глаза, вслушиваясь в приглушенную ругань Реи и отца. Вспомнил, что кто-то истерично плакал. Вспомнил, что глубоко внутри недоумевал, по кому так можно убиваться, потому что никогда в жизнь своей не любил кого-то по-настоящему – не всерьез, а в отместку.
– Надеюсь, там все же ничего нет, дружище, – проговорил Вейганд, обогнув пальцами разогретую полуденным солнцем верхушку могильной плиты, и мельком поглядел на поблескивающий церковный крест вдали.
С каждым следующим шагом сердце начинало биться все сильней. И если на стадионе спешка его была более чем приятной, волнующей, то теперь одновременно с чечеткой в висках появлялись и противный горький привкус во рту, и тяжесть в ногах, и иголки под ребрами. То и дело Вейганду приходилось притормаживать и переводить дыхание, чтобы не свалиться в сухую, подпаленную солнцем траву.
Херде не изменился, да и глупо было ожидать от него этого за несколько недель. Воздух все еще был тягучим и тяжелым, будто подернутым оранжевой дымкой, на листьях почти кипела смола, по разгоряченному асфальту с тихим постукиванием горячий ветерок гонял пустую банку колы. Вейганд аккуратно прикрыл за собой малые ворота кладбища, сошел на узкую тропу, под потолочный свод увитых паутиной покосившихся деревцев, и оказался на улице, многие годы бывшей его личным адом. Его вонючими стигийскими болотами.
Охраняющий врата Цербер развалился на солнышке с честно отвоеванной расплющенной тушкой голубя, вокруг которого так и норовили скопиться заинтересованные видом вытекших мозгов мухи. Какой-то ребенок чертил синим мелом классики между лавок, пока его мать дымила в окошко. Сохли развешанные на балконе вещи.
Картину эту Вейганд видел так много раз, что уже сбился со счету. И ребенка, чьи внешность и возраст менялись от случая к случаю, и безответственную мамашу, чье лицо очень часто замирало подогнанной под единый стандарт маской матерой дорожной проститутки, и даже Цербера, забирающего еду у опарышей. И ни тогда, ни сейчас, картина эта не вызывала в нем ничего, кроме отвращения.
Вейганд спешно свернул к парадной, выслушал в свой адрес ленивый лай и взлетел по лестнице. Ключ все еще лежал в щели между стеной и дверным косяком, как и много лет тому назад. Если не можешь сделать хороший ремонт, оберни его отсутствие в свою пользу.
Скрипнули петли. В коридорных сумерках квартира походила на затаившего дыхание дикого зверя, каждой своей клеточкой посылающего флюиды опасности. В дальней комнате слышался тихий шорох.
Вейганд стянул кроссовки, спустил с плеча рюкзак и привычным жестом толкнул дверь в свою бывшую комнату. Лаура слово сдержала – порядок был практически идеальный. Оставленные вещи любезно были сложены под парусину, которой Вейганд укрывал книги от солнечных лучей, футбольную символику на стенах заменили плакаты из детского журнала, вместо учебников на полках лежали игрушки. Танатос и Гипнос выглядывали из-за расставленных по постели подушек.
Вейганд прошелся по всей квартире и, застав только храпящего Ганса в спальне, вернулся обратно в комнату, чтобы выложить подарок для Лауры. Он хотел ее дождаться, но так было даже лучше. Она уже успела от него отвыкнуть, незачем было бередить эту рану. Вейганд лишь черкнул поверх подготовленного письма две строчки, извиняясь за такой свой ход. Так это походило на визит Санты и могло восприниматься чем-то праздничным, а не грустным.
Он выложил коробку с куклой, которую купил в берлинском ТЦ, упакованную в переливающуюся бумагу сувенирную мелочь и конверт, куда помимо своих скромных мыслей вложил триста евро и просьбу до лучших времен упрятать деньги от Реи. Пока это было все, что он мог дать Лауре.
Вышел он так же тихо, как и вошел, так и оставшись тайным гостем. Курящая женщина не обратила на него никакого внимания, и даже разморенный плотным обедом Цербер не тявкнул напоследок. Вейганд оглянулся на чернеющий холодный портал парадной, мысленно поблагодарил судьбу за то, что больше нет необходимости туда возвращаться, и на негнущихся ногах шагнул вперед, к соседнему дому.