Раньше, еще до того, как располосовать себе запястья, Вейганд думал, что подстраиваться не так уж и плохо, но после… Наверное, это сломало его. Даже наверняка. Да, наверняка это сломало его. Лишаться друзей не то же самое, что лишиться матери. Первых может быть целое множество, а эта чертова женщина всегда одна. И дело здесь даже не в шрамах и больнице, а в том, что вынес Вейганд после этого – даже безусловная любовь может себя исчерпать. А если это так, то любви и вовсе не существует.
И вот он снова вернулся к тому, с чего начал. Откатился до дня, когда предпринял последнюю попытку привлечь внимание. До дня, когда еще думал, что если во что-то очень сильно верить, то оно обязательно сделается правдой. И все же взращенный страх потерять все оставался в нем и теперь. Вейганд уже не пытался притворяться, медленно, но все же отойдя от образа, проекции, что вышла с Вольфгангом из дома напротив, даже приоткрыл одну из ширм запуганного лишениями ребенка, что до сих пор скрывался внутри, но это… Это было как перейти Рубикон. Как… больница.
Иронично, но безумная попытка вернуть Рею стал тем, что окончательно отвернуло ее от Вейганда. И теперь он искренне считал, что и Вольфганг отвернется, если он сделается слишком уж сложным. И было так странно осознавать, что чувства по этому поводу у него те же, что были много лет назад. Кажется… то глупое слово на букву «л», в котором он так безутешно разочаровался, все же обрело полноправную силу. Как тупо. Ничего из того, что пообещал себе Вейганд, не работало за пределами искусственного пузыря, в который он запихал себя после школы.
Вольфганг потер лоб, точно старался разогнать вместе с бровями скопившиеся у переносицы мысли. Юрген стал аккуратно дергать отца за пальцы, чтобы уйти. И Вейганду с каждой секундой все больше хотелось уступить.
А потом… Потом Вольфганг сделал шаг вперед, и в затылке затрещало. Вейганд айкнул, зашипел, выпустил ладошку Юргена и схватился за голову, стараясь унять тихую, но все же отчетливую боль.
– Извини, но так надо было, – твердо проговорил Вольфганг, потирая ушибленную руку. – Ты… Ты вечно это делаешь – надумаешь себе чего-то и даже не пытаешься обсудить. Я понимаю причину, но бешусь не меньше, чтоб ты знал. И потом…
Теперь айкнул Вольфганг. А после опустил шокированный взгляд на Юргена с трясущимся кулачком, только что припечатавшим его по колену. И… засмеялся. Не менее удивленный ребенок замер и поглядел на отца, чтобы тот хотя бы попытался объяснить, что происходит.
– Неплохой удар, Юрген, – признал Вольфганг, опускаясь рядом с ним на корточки. Вейганд остался сопеть с прижатой к затылку рукой. – Извини, что ударил твоего папу. Это я не со зла. Он даже не обижается. Да?
Он легонько шлепнул его по голени, поднимая взгляд. Вейганд скорчил рожицу и отвернулся. Юрген расплылся в наимилейшей улыбке, но все равно не преминул отметить:
– Нельзя так делать. – И важно оттопырил указательный палец.
– Разумеется. – Вольфганг кивнул. – Я больше и не буду. Это так, для профилактики.
– Почему он так сделал? – полностью его проигнорировав, обратился Юрген к Вейганду.
– Потому что он дурак. – Он опять скуксился и, заприметив в окне недовольное лицо Адель, быстро подхватил сына на руки. – Но спасибо за защиту, герой. В следующий раз, когда подрастешь, можешь ударить его по лицу.
– Эй!
– Позже договорим, – отрезал Вейганд, зло зыркнув в сторону отца. – А теперь идем, отнесем тебя к маме, чтобы не ругалась.
Юрген послушно обвил руками его шею и, когда Вейганд повернулся к дому, показал язык Вольфгангу. Тот сделал вид, что смертельно обиделся, и тут же, стоило двери захлопнуться, осел на капот.
Вейганд знал, что им вновь предстоит серьезный разговор, при ребенке переросший в шуточную ссору. А еще стоило объяснить Юргену, что не нужно бить по коленям собственного дедушку.
– Что там за мужик? – лениво осведомилась Адель, брякая посудой в холодильнике.