И иногда Ховард тайно мечтал, чтобы однажды нашелся тот, кто стал бы третьим в этой битве – тот, на кого никто и никогда не ставил, но тот, кто наконец сумел бы умерить пыл двух забывшихся гордецов. Разумеется, Ховард ни за что не стал бы желать зла семье, которой служил верой и правдой больше сорока лет, и именно поэтому мечта эта и была тайной.
– Я уже и отвыкла от этого…
Анхела, проводив взглядом унесшегося за велосипедом молодого лакея с аккуратно перевязанной пачкой конвертов, печально улыбнулась роящимся, слово пойманные мошки, в холле горничным. Ховард бесцветно хмыкнул.
В чем-то Анхела была права – все здесь привыкли, что большие столпотворения случаются только по праздникам и рассасываются за один вечер, оставляя после себя гору мусора и гарантию последующего спокойствия. За последние двадцать лет в полном составе Грипгоры собирались лишь единожды и только на похороны, и Анхела справедливо опасалась, что немногочисленная прислуга не справится с новой нагрузкой. И все же, как мог видеть Ховард по ее разом разгладившемуся и помолодевшему на несколько лет лицу, Анхела была рада. А потому Ховард и не думал упоминать причину столь неожиданного события.
– Надеюсь, в этот раз все пройдет мирно, – проговорила Анхела, задумчиво вглядываясь в неспешно зажигающиеся огни жилого крыла.
Это была глупая надежда, но Ховард кивнул.
Вдали загрохотали массивные двери, загудели пылесосы, и захлюпали тряпки. Краски многочисленных картин стали ярче, античные статуи горделиво распрямили плечи, а серые стены отступили на шаг назад, перестав сдавливать горло каждому оказавшемуся в их окружении несчастному. Замок встрепенулся и выпятил грудь, вот-вот готовый сделать вдох, что напитает безжизненные коридоры кислородом на много десятилетий вперед.
И было так странно осознавать, что вдох этот неминуемо станет последним.
2
– Вы серьезно приехали для этого в Париж?
Франциск переводил шокированный взгляд с отца на маму, не веря, что никто из них не догадался позвонить, чтобы не ехать два часа под Ла-Маншем зазря. А еще ему казалось удивительным, что они явились вдвоем, хотя вот уж полтора года предпочитали жить по разным квартирам.
– Нужно же было тебя как-то забрать, – мягко проговорила Колетт по-французски. Рональд поморщился. – В прошлый раз идея добраться самостоятельно вышла тебе боком.
– Не знаю, знакомым эта история показалась забавной.
Франциск фыркнул и, спрятав ладони в рукавах широкого вязаного свитера, отошел к окну, чтобы отвлечься видами дворца Броньяр. Было раннее утро, так что беспрестанно спешащие туристы еще не успели облепить его со всех сторон, и полупустая улица выглядела почти нелепо.
Обычно величественность архитектуры и искусств прошлого вбирала все плохое, что только мог отыскать в себе Франциск, но сегодня засевший внутри червь раздражения никуда не делся.
Так неожиданно заявившиеся родители слишком уж абсурдно смотрелись в небольшой гостиной квартиры, которую Франциск за последние два года жизни в Бурсе (всего два квартала от Колетт, что, впрочем, не мешало ему считать себя бесконечно самостоятельным) стал воспринимать сугубо своей. Нет, маму, разумеется, он был рад видеть всегда, хоть и предпочитал домашним встречам прогулки по городу или поездки к морю, но вот Рональд…Франциск привык, что каждый приезд его не несет за собой ничего хорошего – ему либо вздумалось играть в полноценного отца, коим он никогда не был, но упорно создавал видимость обратного, либо настал его черед являться на поклон в Англси, чего без личной свиты ему делать, вероятно, запрещала религия. Третьей причины не было и быть не могло.
– Ты не должен быть для них забавным, Франциск, – грозно бросил в спину отец.
– Перестань.
Голос Колетт на мгновение приобрел ту несвойственную ей твердость, которой Франциск в тайне побаивался в разы больше отцовской. Моменты, когда станет кричать и ругаться он, были ему известны с самого детства, а характер мамы проявлялся тогда, когда он меньше всего этого ожидал. Хотя никогда грубость ее не была направлена на сына, точно бы Колетт считала, что единственное произнесенное с неверной интонацией слово сломает Франциска так же легко, как садовые ножницы ломают стебель цветка.