Семь утра. Понедельник.
Вейганд больно стукнулся затылком, когда падал на подушку. Теперь белый потолок отражал мельтешение врачей и проезжающие по ту сторону машины. Сделалось гадко.
Уже завтра Вейганд должен был сделать второй шаг. А вместо этого угодил в силки. И какие!.. Боже, он должен был, обязан был быть осмотрительней. Вольфганг буквально в тот же день сказал ему о конфетах. Но Вейганд был так уверен в собственной исключительности, что в голове его даже не щелкнуло, когда подозрительный лакей вынес их в хрустальной чаше прямо ему под нос. Если Рейчел делала ставку на его самоуверенность, то не прогадала.
Вейганд с трудом проглотил воду. Хотелось вылакать всю бутылку, а потом снова сунуться под кран, чтобы вытянуть все запасы местного водохранилища. Но нельзя было. Сейчас жажда его скорее надуманная, чем настоящая. Стоило перетерпеть хотя бы немного, чтобы не усугублять положение.
Вейганд повернулся поставить бутылку, но та выскользнула у него из ослабевших пальцев. Раздался громкий хруст. Пластик врезался в плитку и, бренча, покатился по полу дальше. Вейганд с усилием сжал кулак.
Руки у него снова закололо, но не от боли, а от ярости. Он вдруг понял, что злится – так, как никогда в жизни не злился. Гнев этот клокотал у него пульсацией в висках, расходился волнами жара от затылка ко лбу, сжимал все внутренности в крепкой когтистой лапе. Хотелось… разорвать что-нибудь, вгрызться зубами в шею Рейчел, вырвать ей сонную артерию и напиться ее черной изгаженной кровью, вываляться в ней, как хряк в грязи. Хотелось схватиться за нож и раскурочить ей лицо, поочередно отрезая по кусочку кожи так, чтобы она видела и чувствовала каждый из них. Хотелось уничтожить, убить ее. Поглядеть, как на нее тоже накатит волна слабости, онемения и страха, как остекленевшие глаза ее будут метаться по потолку, как она будет умолять, чтобы хоть кто-нибудь взял ее за руку в последний момент.
Вейганд процедил выдох сквозь зубы. Яростного порыва хватило, чтобы наконец сесть. Укрытые легким покрывалом ноги дрогнули, но тут же с охотой зашевелились, стоило приложить минимальное усилие. Вейганд еще раз выдохнул.
– Не вставай, – хрипло, с натугой попросил его проснувшийся из-за шума бутылки Вольфганг. – Тебе еще рано.
Он постарался улыбнуться, но едва не заплакал. А после валко поднялся, доковылял до кушетки и чуть ли не рухнул на ее край, чтобы вновь взять сына за руку. Взгляд багровых глаз его метнулся на перекошенное злобой лицо Вейганда. Пальцы с поломанными, местами фиолетово-синими ногтями крепче вцепились в ладонь. Щеки опять заблестели, как хрусталь под солнцем.
Вейганд послушно обвил его руками, ткнулся носом в плечо и невольно затрясся от ужаса. Он мог сколько угодно строить из себя героя, но инстинктивное начало в нем не отпускал тот животный страх за жизнь, что тайно обуял его с первой же секунды отравления. Он ненавидел Рейчел, ненавидел то, на что она пошла, хотел разорвать ее на части, но знал, что внутри станет скулить псом каждый раз, когда она впредь на него посмотрит.
– Я принесла вам кофе.
Вслед за тихим скрипом двери раздался приглушенный женский голос. Вольфганг горячо поцеловал Вейганда в висок, украдкой утер глаза и не без усердия выпрямился. Замершая со стаканчиками Эмили криво улыбнулась. И тут же взгляд ее, выцепив прояснившееся лицо Вейганда, засиял.
На мгновение захотелось ее ударить. Отчего-то показалось, что она – прямое продолжение матери, такая же виноватая, настолько же заслужившая расправы. Но Вейганд качнул головой и отогнал эту мысль. Та убралась, но он знал, что она еще вернется – не один раз и даже не два. Теперь он если и не на вечно, то на очень надолго уж точно стал заложником семейной черты Грипгоров. Той, что заставляла Фредерика перепрятывать все, что имело хоть какое-то значение. Той, из-за которой Рональд предпочитал сам распаковывать конфеты от фантиков. Той, по которой Вольфганг не хотел сходить дальше садовой лестницы.