Вейганд снова устроился у него на плече, краем глаза посматривая за живыми обоями отделения. Стало тепло и уютно, как если бы он потворствовал всем тем стереотипам из интернета и завернутый в плед с чашкой кофе уселся наблюдать непогоду на подоконнике. От Вольфганга пахло мускусом, больницей, сигаретами и, кажется, коньяком. Руки его крепко держали Вейганда за спину. Теплое прерывистое дыхание щекотало макушку с отросшими светлыми корнями.
Веки закрылись сами собой, перенося его в далекое и теперь такое чужое прошлое. Маленький двенадцатилетний Вейганд с утянутыми бинтами запястьями сидел на неудобной койке и глядел в пустоту больничной палаты, отчаянно желая, чтобы рядом оказался хоть кто-то. Тогда он чуть не умер, наглотавшись разбавленной кровью воды, когда в бессознательном состоянии перевернулся вниз головой. А вены порезал неумело, хоть и глубоко. И так долго жалел, что не умер…
Теперь он боялся, что тогдашние желания вернутся к нему, как напоминания простой истины – думай, что загадываешь. Боялся, потому что рядом наконец кто-то был. Тот, кто достался ему в утешение после всего пережитого. Тот, кого он впервые в жизни с радостью и гордостью стал бы называть родителем – словом, доселе вызывающим лишь рвотные позывы. Тот, кого маленький лишенный всего на свете ребенок внутри в конце концов полюбил. Потому что иначе быть и не могло. И Вейганд знал это тогда, в двенадцать, готовый как дворовая шавка привязаться к первому встречному, и сейчас, в двадцать, когда многолетняя игра в плохого человека наконец подошла к концу.
Вейганд потерся лбом о смятую ткань пропахшей табаком футболки, вздохнул и все же отстранился, чтобы беседующие за стойкой медсестры по ту сторону живого кино не подумали лишнего.
– Я помню, как Кора пообещала, что убьет Рейчел, – проговорил Вейганд, в задумчивости отводя взгляд. – И ты… тоже.
– Да. Может, поэтому и не выгонял твою чертову подружку из палаты.
Вольфганг нервно усмехнулся и покосился на дверь, словно старался сквозь стены услышать отзвуки шагов Эмили. Вейганду подумалось, что ситуация вышла бы крайне неловкая – обсуждать убийство Рейчел при ее же дочери.
– Она пыталась?
Вольфганг встрепенулся. Вейганд почти видел, как схлынула с него волна раздумий. А потом он сказал:
– Нет. Еще нет. Но знаю, что станет.
– А ты?
– Это уже не важно.
Он снова выдавил улыбку, с нежностью погладил его по волосам и, извинившись, доковылял до дивана. Вейганд дождался Эмили, поблагодарил ее за воду и, предложив ехать домой, чтобы готовиться к празднику, решил, что тоже подремлет. И волнами накатывающая сонливая слабость не заставила себя долго ждать.
30
Его выписали во вторник. Утром, когда усатый врач, выглядящий как немецкий купец века эдак восемнадцатого, отдал ему последнюю бумажку, состояние Вейганда уже улучшилось. Не настолько, чтобы бежать кросс или таскать тяжести (для этого он и в обычное время был мало пригоден), но достаточно, чтобы не сходить с ума от скуки в больнице.
Франциск и Эмили мало спасали. Было забавно наблюдать, как они цапаются, сменяя друг друга на посту, но после… Вейганду не нравилось, как жалостливо они смотрели – так, будто он был трехногой собачкой или ободранным уличным котом. И все же вежливость не позволяла отправить их обратно.
В остальное время с ним сидел Вольфганг. В понедельник, застав сына не в бреду и не с завалившимся в глотку языком, он тоже стал постепенно приходить в себя. Цвет лица его перестал соревноваться в бледности с бумажным листом, а краснота в глазах сделалась выцветшей. Иногда он даже шутил и почти не плакал, когда Вейганд подолгу пытался согнуть отчего-то окоченевшие пальцы или не выплюнуть не пошедшую дальше рта воду.
Вольфганг принес карты, выкупленные за дополнительную порцию фруктового пюре у старика из соседней палаты, и Вейганду пришлось познавать азы азартных игр. А после, когда во всех них он оказался разгромлен наголову, учиться строить хлипкие замки и крутить веера.
Единожды его даже выводили на прогулку в отделение, чтобы не затекали ноги. Вольфганг, придерживая его под локоть, вышагивал рядом с видом матери-гусыни, переводящей потомство через оживленную трассу. Вейганд же пытался не вспоминать, что последняя его прогулка закончилась виньеткой по краям глаз и такой дикой болью в желудке, что хотелось вспороть себе торс от пупка до яремной впадинки.