Он не очень любил сладкое, но, стараясь поддержать веселый вид ради отца, упросил его купить парочку снеков в автомате и, спрятавшись от медсестер за высоким стендом с профилактической информацией, устроил настоящий пир. Еда в глотку проталкивалась еще скверно, но Вейганд искренне пытался строить из себя самого здорового на свете человека.
Кора пришла вечером, когда одна из медсестер пустила Вольфганга поспать в их комнате отдыха, чтобы он со своим исполинским ростом не мучился на крохотном диване. Вейганд тогда пытался тренировать хватку и выстраивал на подоконнике замысловатую фигуру из карт, превратившуюся в одну большую мятую кучу при первом же скрипе петель.
– Я думала, Эмили соврала, что ты пошел на поправку, – тихо произнесла Кора, подходя к нему со спины. Вейганд так и замер, обращенный к темнеющему за стеклом городу. – Она сейчас немного…
– Не в себе?
– Бесит меня. – Кора улыбнулась, и он через отражение улыбнулся ей в ответ. – Каждый раз, когда смотрю на нее, вижу Рейчел.
Теплые ладони ее легли ему на плечи. Вейганд скосил взгляд, самыми кончиками пальцев коснулся колец и вновь поглядел в вечер. Лицо Коры в отражении сделалось задумчивым, похожим на то, что было у Вольфганга утром. И это понравилось Вейганду много больше сожаления.
– Завтра я сделаю, что нужно, – проговорил он, помолчав. – Надеюсь, тогда змея укусит себя за хвост.
Кора взъерошила ему волосы на затылке. Недлинные ногти ее приятно прошлись по коже, и следом ринулся табун щекотливых мурашек. Вейганд прикрыл глаза, откинулся на спинку стула и позволил вспыхнувшей злости потонуть в этой неожиданной нежности.
– Не трогай ее, – вдруг сказала Кора, и ладонь ее приподняла его голову за подбородок. – Ты умный, но импульсивность именно таких и губит. Дай мне время, и мы избавимся от нее без потерь.
– Мне нравится, когда ты говоришь «мы», – признался Вейганд полушепотом.
Руки Коры скользнули ему на шею, и он почувствовал, как зашевелился кадык. Ресницы его дрогнули, и в далеком отражении Вейганд увидел, что Кора опять улыбается. И уже не так печально, как до этого.
– Тогда постарайся, чтобы мне никогда больше не пришлось говорить «я».
Она поцеловала его в лоб, вернула руки на плечи и продолжила этот странный, едва ощутимый массаж. Вейганд мысленно пообещал, что постарается.
Вольфганг вел машину с таким видом, будто ехали они на казнь. Вейганд нервно крутился и все пытался отбрехаться от потока сообщений от Франциска, пока мимо плыл Менай. До праздника по подсчетам оставалось чуть меньше десяти часов.
Вейганд надеялся, что ему хватит сноровки удержать телефон и сделать достаточное количество фотографий, а не завалить все в последний момент из-за онемевших пальцев. А еще стоило соорудить себе плотную маску, на манер тех, что полагалось делать во время пожаров, чтобы не сойти с ума от вони в крысином королевстве. После пережитого организм стал особенно восприимчив к запахам и вкусам.
Никто не спустился их встретить. Вольфганг отрывисто вышел, бросил ключи на сиденье и хлопнул дверью. Вейганд неуверенно вылез следом и медленно побрел по ступеням, даже не пытаясь успеть за этим метеором. Что-то подсказывало, что и к лучшему – искал он явно не хорошее настроение, а повод подраться.
В холле стоял обескураженный Ховард, когда Вейганд наконец преодолел то бесконечное испытание. Спал он плохо, так что с выносливостью до вечера обещало быть худо. Однако об одышке забылось, когда дворецкий, быстро миновав расшаркивания из соболезнований и приветствий, перешел сразу к делу:
– Сэр Штурц, я понимаю ваше не самое лучшее состояние, однако вынужден просить пройти со мной в кабинет. Леди Грипгор желает вас видеть.
Вейганд так обомлел, что сумел только издевательски осклабиться. Если старая карга не собиралась выписывать ему миллион за моральный ущерб, то и видеть ее нет смысла. Но выбора все равно не было.
В зале стояли столы – такие же, какие помнил Вейганд по прошлой неделе. Под ногами шелестел по-прежнему древний ковер, а через окна в сад было видно, как снуют приумножившиеся лакеи. В столовой, усевшись на один из притуленных к стенке диванчиков, читала книгу Кора. Выглядела она так, будто вместо букв перед ней расползались картинки ужасающих расправ. А после, когда она подняла голову, такие же стали рисоваться и на лице Ховарда.