– Ты жалкая. Имей хотя бы совесть признаться.
– Нет! Я этого не…
Вместо последующих слов ее раздался противный хруст. Вольфганг, улучив момент, схватился за загривок и с размаху впечатал Рейчел лбом в стол. А потом еще раз и еще, пока на навощенный пол на стала капать густая кровь, в утреннем зареве похожая на разлитое вино.
Он же был похож на зверя – лицо его перекосило в жуткой гримасе ярости, руки сделались цепкими лапами, а взгляд не отлипал от разбитой головы сестры. Та кричала – истошно и по-звериному. Кричала, как, пожалуй, никогда в своей жизни. Пыталась вырваться, выдирала волосы из этой мертвой хватки, но ничего не давало результата. С тех пор, как она набрасывала удавку ему на шею, Вольфганг сумел научиться нападать первым.
Кора сидела так, словно перед ней крутили кино или собирали садовые цветы – беспристрастно, отстраненно, будто бы даже надменно. И разве что глаза ее, пылающие от наслаждения, выдавали в ней ту непомерную злобу, в которую влюбился Вейганд в больнице.
Сам же он ни о чем не думал. Не было ни страха, ни удовлетворения. Словно мозг его снова переклинило, и в голове поселился молочно-белый туман. Кажется, в этот раз виной ему был не мышьяк, а шок. Вейганд просто не верил, что в тихом спокойном Вольфганге, в его отце, который ни разу не сказал ему грубого слова, который плакал каждый раз, когда он ронял бутылку, может скрываться нечто настолько животное. Лишь много позже Вейганд поймет, что это нечто ему понравилось, что оно показалось ему не просто хорошим, а прекрасным.
С каким неистовствующим остервенением медведица рвет тронувших ее медвежонка охотников, с таким и Вольфганг все сильней прикладывал Рейчел о стол. А потом быстро, чтобы она не успела даже подумать рыпнуться, перевернул ее лицом и впился ей в глотку руками. Оба они повалились на пол, и голова ее, спереди похожая на единый кровоподтек, стала в пульсациях проигрышной драки битья о кафель затылком.
– Жалкая, мерзкая, отвратительная сука. Матери надо было прикончить тебя в младенчестве, – все шипел Вольфганг, и белые пальцы его все сильнее врезались в сереющее горло.
Далеко – казалось, на улице или даже в лесу – щелкнули петли. Вейганд едва ли ухом не повел, как кошка при хлопке, и, сам того не осознавая, выскочил спешащему в столовую взволнованному Ховарду поперек дороги. Тот дернулся, попытался вежливо, но настойчиво отстранить его внезапную хватку, как тут же едва сумел устоять. Вейганд, бросая последний восторженный взгляд на кровавый клубок в столовой, стукнул ногой по его лодыжкам и с силой толкнул в грудь, не давая даже приблизиться к выходу.
Ховард плюхнулся на задницу, едва успев поймать снесенный с постамента вазон, и уставился на него ошалевшим взглядом. Вейганд весело оскалился и пожал плечами:
– Простите, наверное, это от некачественного мяса.
Он вздернул подбородок, выждал совсем немного, чтобы дать последнюю фору, вернулся в столовую и уложил отцу руку на спину, отвлекая от посиневшей Рейчел. Он что-то заговорил, и слова успокоения полились у него с языка, как льется вода из крана. Вейганд и сам не понимал, что несет – все равно оно было неважно. Потому что Вольфганг не понимал, что слышит.
И все же он отошел – рывком, последний раз впечатывая кровоточащий затылок в пол, и инстинктивно ухватился за запястье Вейганда, словно хотел нащупать хоть какой-то мостик во внешний мир, где он примерный семьянин, а не участник подпольных боев. Прерывистое дыхание его не спешило выравниваться, а жуткой пульсацией во вьющихся по рукам венах чеканило сердце.
Вейганд мельком глянул на беспомощно оставшуюся лежать Рейчел и тут же отвел взгляд. Раньше он думал, что самое противное, что он видел – это размозженная кроссовкой крыса. Но это… Это было в сто раз хуже. Хотя бы потому, что в крысе не оставалось крови.
Лицо Рейчел походило на полотно с разбрызганной краской – синий и багряно-фиолетовый смешивались со влажной коркой, синие следы на шее перемежались с кровоточащими кратерами ногтей, оба глаза практически полностью исчезли за крупными сливами синяком. Нос выгнулся под неестественным углом, и две запекшиеся толстые корки под ним прочертили кривые линии через разбитые губы.
Шок уже спал, но Вейганд все равно не ощутил сострадания. Он живо помнил, как падал на стены и ногтями впивался в живот, пытаясь вырвать вертящиеся в жутком танго клинки. Помнил, как выглядел Вольфганг, судорожно беря его за руки в больничной палате. Представлял, как чувствовал себя он же много лет назад, ощутив тугую хватку удавки.