Он пожал плечами и послушно вытерпел поглаживания по волосам. Вольфганг снова повел головой. Черты его медленно, но разглаживались. Взгляд все прояснялся, и вместо дымки там далекими всполохами начинало проглядываться то, что Вейганд ежедневно видел в зеркале. Надежда на такую нужную, такую сладкую месть. После стольких лет – еще и такую отчаянную.
– Что ты хотел сделать с остальными? – уточнил Вольфганг, коротко поглядев в сторону скетчбука. Больше, чем это, ему хотелось узнать подробности про Фредерика.
– Пока не знаю, – честно признался Вейганд. – Но к вечеру уже придумаю следующий ход. Поверь. У меня, видно, всегда так.
Вольфганг оттянул щеку языком, вперил взгляд в дверь и молчал добрых десять секунд, пока Вейганд с ума сходил от неизвестности. Страха больше не было, но нервозность заменила его с лихвой. Журить и обвинять не станут. Но этого уже было недостаточно.
А потом Вольфганг наконец сказал:
– До первой опасности. Я позволяю тебе это делать до первой опасности. А потом мы сразу уезжаем.
31
Они просидели вместе еще полчаса, пока Вольфганг окончательно не пришел в себя. А после, оставив Вейганда рисовать, ушел в комнату, чтобы обработать разбитые руки и выпить пару таблеток от напавшей на него на фоне стресса мигрени. Как бы ни хотелось оставить его рядом, Вейганд был вынужден отступить.
Позже, когда он в раздражении закидывал третий по счету смятый ком бумаги в открытую пасть шкафа, зашла Прия с подносом на передвижном столике. Выглядела она странно и едва не расплескала чай, пока пыталась выставить чашку по всем правилам. А потом выскочила за дверь так быстро, что Вейганд даже спросить ничего не успел.
Он вышел следом – скорее импульсивно, чем осознанно. И едва не столкнулся с так и замершей в коридоре Прией. Та помялась, повертела в руках недлинную заплетенную в косу толстую нить и, выдохнув, все же выпалила:
– Жаль, что так произошло. Береги себя.
Тут же нить эта, украшенная каким-то индийским талисманом, легла Вейганду на ладонь. А сам он, качнувшись, оказался в крепких объятиях.
Это было так спонтанно, так странно после всего случившегося, точно та самая замедленная съемка ускорилась вдвое. Сцены дня сменялись, как в клипе: то больница, то замок, Рейчел в крови, Моргана за далеким столом. Отец напряжен – отец в ярости – отец улыбается. И все три эмоции, как реки из истока, брали свое начало из одного и того же.
Увитая серебряными вензелями ладонь с глазом сверкнула в тусклом свете фонарей. Вейганд и думать забыл, что кто-то еще может о нем волноваться. И хотел бы сказать, что стыдился этого, но… Оно было к лучшему – понять это именно сейчас. Чтобы наконец окончательно разграничить, кто сумел стать настоящим другом, а кто так и остался на позиции, куда много недель назад распределил всех тот странный самоуверенный мальчишка.
Прия была хорошей девушкой, но слишком уж далекой для Вейганда. Он понимал Эмили и понимал Франциска – у них на поверку оказалось так много общего, что не понять бы просто не получилось. Он понимал Кору и смысл ее борьбы. Он понимал Вольфганга – и особенно теперь, когда наконец свиделся с Юргеном. Но Прия… Ничего не было ему близко в ней. И скреплял их разве что алкоголь. А еще твердая уверенность Вейганда в том, что придет день, и ему очень потребуется помощь кого-нибудь из прислуги.
И потому, пусть самым верным решением было отвадить Прию от себя немедленно, он неловко скрестил руки за ее спиной. Далекий аромат химических средств и выветрившихся за беготней духов пощекотал ему нос. Убранные в высокий хвост темные вьющиеся волосы качнулись, и за волнами прядей в желтом свечении коридора мелькнула тень.
Вейганд отпрянул, но было уже поздно. Тень, блеснув медью, скрылась. Коридор вновь сделался черным и пустым. Серебряная ладонь едва не выпала из рук.