Вряд ли они перетирали кости ему. Вероятно, официальная версия произошедшего была идентична той, что наговорила ему Моргана. Но Вейганд не сомневался, что главный предмет обсуждений – болезнь хозяйки дома. Быть может, еще и исчезновение Фредерика. А еще через пару недель, оставалось надеяться, они станут разбирать подробности пропажи Освина.
А потом…
Нет, будет лучше, если Рейчел никто не станет обсуждать. Слава вещь хорошая, но не в случае убийства.
Вейганд процедил крохотный глоток терпкого вина. Из угла, где раньше рассиживался Фредерик, прекрасно просматривались зал, холл, библиотека и даже коридор. А еще лучше всего было слышно музыку. Играл уже не тот Аполлон, а его пусть не менее одаренная, но все же копия, и Вейганд надеялся, что не отвлечется на него в нужный момент.
Поблизости крутилась Эмили. В прошлый раз она ушла практически сразу, а теперь отчего-то уселась рядом, тоже временами отхлебывала нехилые порции выпивки и вечно вздрагивала, когда кому-то крупному случалось пройти мимо. Вид ее, лощенный, ухоженный, совершенно далекий от того, что застал Вейганд впервые, никак не вязался со странным выражением лица и болезненным блеском глаз.
Так что Вейганд, вздохнув, все же спросил:
– Из-за Рейчел переживаешь?
Она снова вздрогнула, почти залпом допила вино и, зависнув, мотнула головой. Вейганд предложил ей руку, чтобы она не чувствовала себя одинокой в навалившихся размышлениях.
– Она ведь заслужила, да? – хмыкнула Эмили и в ребячьем жесте оглянулась на него. Ей было просто необходимо, чтобы он сказал ей, как к этому относиться. Как и тогда, в комнате. – Она ведь… убить тебя пыталась.
– Наверное. – Он попытался улыбнуться. – Я хотел бы сказать тебе, что бить женщин нельзя, но в самом деле с удовольствием бы оказался на месте отца тогда.
Эмили заторможено кивнула. Взгляд ее сделался еще печальнее, а одного бокала оказалось мало. Но Вейганд отослал проходящего мимо лакея и продолжил, чтобы хоть как-то ее успокоить:
– Ты думаешь, что тоже в этом виновата, да? Брось, Эмили. Ты не могла знать. У вас такие отвратительные отношения, что я бы не удивился, попади мы в больницу все трое.
– Я думаю, она бы могла так сделать. – Она нервно улыбнулась и опять сжала его руку.
– Вот именно. Не надо корить себя за ее мерзость. Мы уже об этом говорили. Дети не в ответе за поступки родителей.
И ему потребовалось очень много времени, чтобы дойти до этого. Чтобы его подсознание вычеркнуло из списка Эмили и Франциска. Вейганд не признавался в этом даже самому себе, но тогда, в первые дни, он бы с радостью поквитался и с ними. С такой зависимой от мнения матери сестрицей и с таким наивным братцем. И та и тот – самые легкие цели, если так подумать. И все же хорошо, что он отступил. Нападать на беззащитных – последнее дело.
– Иди потанцуй, – предложил Вейганд, – порадуй гостей. Не зря же такое красивое платье надевала.
Он мимолетно поцеловал ей тыльную сторону ладони, и она ушла, так и не увидев в ободряющей улыбке его потаенную ненависть, несколькими часами ранее подписавшей смертный приговор ее собственной матери. А Вейганд, продолжая цедить вино, поднялся проверить, сошел с Освин с излюбленной территории.
Он, как цыпленок к наседке, лип к обществу великовозрастных дам вокруг Морганы. Их, как и думал Вейганд, тоже сделалось больше, и теперь хрупкая и бледная фигура самой Морганы казалась на их фоне призрачной тенью. Но даже тень эта была способна испепелить его взглядом.
Вейганд отсалютовал бокалом, широко улыбнулся всем повернувшимся в его сторону заинтересованным дамам и, нагло присев на подлокотник кресла Освина, напускно вежливым тоном осведомился:
– Прошу прощения, а вы не видели моего отца? Никак не могу его отыскать.
И тут же, заслышав вопросительное перешептывание, уточнил:
– Вольфганга, я имею в виду.
В перешептывании засквозило аханье. Лицо Морганы скукожилось, будто кто-то капнул ей на язык лимонным соком. Освин противно задышал, словно захрюкал. А одна из дам, разодетая в глухо закрытое платье с непроницаемо черными перчатками, не без интереса уточнила: