Сумерки в коридоре, казалось, стали только гуще, хотя ламп горело уже побольше. Звуки сделались приглушенными. Вейганд с силой надавил на нужную часть стены, проверил по карманам телефон и бандану, последний раз вдохнул свежий воздух и шагнул в холод лестничного пролета.
Волнение сводило ему живот, но он старался не обращать на это внимание. Спуститься – это самое легкое. Да даже пройти через газовую атаку не трудно. А вот выбрать хорошую позицию при съемке, не вписаться в плющ и не задеть ветку… Вот с этим предстояло нехило так попотеть.
Стало холодать. Вейганд изредка останавливался, вслушивался в давно уже утихшую поступь Освина и мельтешил фонариком, выискивая на стенах иней. К вечеру тот доползал до середины лестницы, и Вейганд радовался, что костюмы на Кудамме шьют на совесть – все еще было ощутимо прохладно, но его хотя бы не трясло, как в первый раз.
За две ступени до конца Вейганд замер, ненадолго убрал телефон и натянул на лицо бандану, сделав маленький, но крепкий узел на затылке. Белесый свет фонаря опять метнулся по кладбищу пола, и в отдалении мерзко зашевелился лысый розовый хвост с четким сломом у самого кончика. Блеснули подернутые пеленой безумия глаза. Крыса, выпустив из гнилых зубов кусок плоти сородича, пискнула и, ковыляя, отползла обратно в тень.
Вейганд едва в обморок не упал, как дама на балу. Красочные картинки того, как после эта самая крыса выпрыгивает из укрытия и вгрызается ему в лицо, четко встали перед глазами. Так и знал, что тут есть живые твари. Хотя этой, судя по всему, таковой оставалось быть очень мало – к завтрашнему вечеру она наверняка станет новым мазком в этой сюрреалистичной пародии на «Апофеоз войны».
Секундный страх заглушил новое далекое щелканье пленки.
Вейганд одернул себя. Крыса едва доковыляла до тени, так что вряд ли окажется такой же молниеносной, как пугалки из фильмов ужасов. Нужно идти дальше.
Смердело даже через маску. Вейганд поморщился. Эффект был такой же, какой бывает от освежителя в туалете – воняет дерьмом, но с фиалками. Вот и тут пахло тухлым маслом с приправой из сандала. Но делать было нечего. Лучше так, чем просто тухлое мясо.
Вейганд вышел в тоннель. Вода в стыках плит подмерзла, вдали больше не сияло солнце. Далеко ухали совы, и стрекотали сверчки. Очень приглушенно слышались отголоски праздника, отсюда похожие на фоновый шум телевизоров после конца вещания. Вейганд понизил яркость фонарика.
Он старался идти на самое светлое пятно. Стены в черноте вечера делались абсолютно угольными, и только по полу в застывшей воде плясали разбитые огоньки включенного на поляне фонаря. Его не хватало, чтобы осветить что-нибудь и дальше, но было достаточно, чтобы сделаться путеводной звездой.
Воздух был морозным, и даже вонь крыс притуплялась из-за этого. Уханье и стрекот сделались громче. Привыкшие к темноте глаза Вейганда нашарили в черноте тоннеля последнюю подставку под факел. Легкий ветерок колыхал старую, но добротную веревку.
Аппарат щелкнул последний раз. Пленка была готова. Но Вейганд, сглотнув слюну предвкушения, отложил эти раздумья до более подходящей минуты.
Сердце гулко клокотало под гландами, но он уже этого не замечал. Чертов замок приучил его к постоянному волнению, сделал его одновременно уязвимым и жестоким, словно хотел выдержать неведомый баланс. Ни подкашивающиеся ноги, ни резь в животе, ни тошнота не стали бы для Вейганда помехой.
С поляны доносились такие четкие в умиротворенной тиши ночи голоса. Говорил в основном Освин, Слепой же только поддакивал. Изредка тихо журчала выпивка в бутылках. Слышались усталые вздохи. Кто-то слишком громко смеялся в саду.
Вейганд снял обувь и, бесшумно шаркая о траву, чтобы нашарить пальцами хворост, двинулся к заслону из ветвей. Ночь обступила его со всех сторон, словно плащом укрывая от чужих глаз, а ветер колыхнул листья на древесной шторе опустившихся от вековой тяжести ветвей. Рядом, прямо у ног, непуганая белка юркнула в крохотную щель между кустом плюща и этой живой стеной.
Вейганд послушно лег на живот, чувствуя, как холод промерзшей земли с радостью перебрасывается ему на грудь. Зажгло. Стало больно дышать. Пришлось сдерживать старческое кряхтение.