Рука нашарила телефон. Вейганд спустил свет экрана на минимум и сунул угол с камерой в ту самую беличью щель. Сам он заглянуть в нее не мог – для того пришлось бы впечататься щекой в траву и вывернуть голову под самым неестественным углом. А вот телефон без каких-либо проблем нарисовал ему картинку происходящего.
– …И этот ублюдок, представь себе, заявился посреди важного разговора… – бурчал Освин, пытаясь разделаться с пуговицами жилета.
Вейганд едва не цокнул. Как будто знал, свинья чертова. Слепой тоже украдкой закатил глаза и устало кивнул, ежась от прохлады вечера. На нем был исключительно рабочий костюм – рубашка с жилеткой и новые брюки, – так что согреться, как Освину в трех слоях, не выходило.
– Он вечно себя так ведет! – продолжал сокрушаться Освин. – Вечно лезет куда не просят, вечно… ошивается по замку, как будто он его собственность. Противный, мелкий…
– Может, ты просто трахнешь его и успокоишься? – не выдержав, перебил Слепой.
Воцарилась короткая пауза. Уголок губы Вейганда медленно пополз вниз в гримасе отвращения. Где-то вверху сова набрала полную грудь воздуха, чтобы уханьем своим распугать притихших насекомых. И тут же рука Освина взлетела. Раздался смачный шлепок. А следом – едва различимое щелканье ногтя по стеклу.
– Не помню, чтобы разрешал тебе говорить, – прошипел Освин, а Слепой так и остался с прижатой к пылающей щеке ладонью. И выглядел он так, словно случалось подобное не раз и даже не два. – Тебе пора бы запомнить, что рот твой пригоден только для одного. Да?
Он испытывающее поглядел на него. Слепой сглотнул ком обиды, отнял руку от красной кожи и буркнул:
– Да.
И тут же в его подбородок впились толстые цепкие пальцы. Слепой был выше Освина на полголовы и худее кило эдак на сто, так что выглядел настоящим палочником рядом с этим боровом. И именно по этой причине тому неистово хотелось почувствовать себя главным.
– Ты, кажется, что-то запамятовал, Вилли.
Слепой поморщился, когда давно не стриженные ногти впились ему глубже в кожу. Лицо его на мгновение сгустилось в одной точке, а после он через силу, но все же ответил:
– Да, сэр.
Довольный Освин шлепнул его по щеке – и именно по той, по которой ударил. Слепой перевел дыхание. Вейганд за заминку убедился, что фотографии не смазались. Хорошо, что он купил новый телефон во Франции – предыдущий бы превратил ночные снимки в одно сплошное месиво из пикселей.
Освин продолжил глотать виски прямо из горла. Вейганд сочувствующе посмотрел в спину отвернувшегося Слепого. Зря он позволил себе лишнего сегодня, уверовав, что обещания Коры станут явью, что ему больше не придется терпеть этого ублюдка ради… Чего? Ради работы, ради денег, ради безопасности? Может, все вместе. Вейганд спросил бы, но это было не его дело.
Зато он знал, зачем это делал Освин. Маленький, рябой, лысоватый, некрасивый, затюканный Фредериком и запуганный неустанной борьбой Рейчел и Рональда, он с детства чувствовал себя ничтожным и жалким. И обязательно бы скончался в одиночестве или закончил серийным маньяком, если бы не деньги семьи. О, какую же уверенность они ему дали. По щелчку пальцев из заморыша превратили в желанного жениха. И все же сидел в нем тот лишенный внимания сверстников ребенок, этот крохотный деспот, после всех издевательств желающий не стать равным, а быть выше. Быть главным.
Может, ему бы это удалось, он бы пережил эту травму и попытался идти дальше. Но в его жизни по-прежнему был замок. Был Фредерик. Были Рейчел и Рональд. Он вырос, а декорации не поменялись. И тиран, живущий внутри, затаился с кровоточащей раной уязвленной гордости, готовый вызвериться на того, кто окажется слабее, кто будет зависим. И таким не повезло оказаться Слепому. И Вейганд не сомневался, что до него были многие другие.
А еще знал, что в попытке Вилли огрызнуться была своя правда.
Вейганд так напоминал Освину Фредерика… Только ослабленного, без ореола власти их чертовой семейки. Беззащитного Фредерика. А потому та самая уязвленная гордость неумолимо подталкивала Освина к единственному знакомому способу получения власти. И, быть может, будь Вейганд и впрямь слабее или восприимчивее, ему бы даже удалось улучить момент и совершить желаемое. И Вейганда пугало, что та гипотетическая версия его самого была не кем иным, как Франциском.