– Керн, – дрожащим шепотом поправил Освин. – Его звали Керн.
– Да, точно. – Вольфганг улыбнулся шире, сделавшись похожим на голодного хищника. – Ты сразу вспомнил. Как мило. Его мать до сих пор здесь работает, ты в курсе? Срок годности преступления же еще не вышел? Или у педофилии нет срока годности?
Повисла монотонная, тяжелая пауза. Вольфганг лениво рассматривал заявление и изредка иглами втыкал в напряженную атмосферу многозначительные хмыканья и вздохи. А Освин все вглядывался в фотографии-скриншоты, что добыл Вейганд. И на каждой из них жесты его с легкостью укладывались под статью: руки, грубо впивающиеся в волосы или кожу, слезливое выражение лица Слепого, след от удара на его щеке… Сам удар. В суде с присяжными, чьи головы полны догмами новой этики, даже этого хватит, чтобы упечь его за решетку.
– Чего ты хочешь? – тихо и хрипло, как после долгого беспокойного сна, спросил Освин, так и не решаясь поднять взгляда на снова заулыбавшегося брата.
– Чтобы ты убрался отсюда, Освин. Навсегда. Чтобы твоего имени даже рядом не стояло с нашей семьей.
– «Наша семья» – это кто? Ты и твой ублюдок?
Он попытался усмехнуться, но тут же снова съежился. Тявкающая псина, загнанная отловом в угол. Рычит и бурлит пеной у клыков, но знает, что сделать ничего не может. Сетка уже загородила ему небо.
– Быть может, – беззаботно кивнул Вольфганг, вальяжно откидываясь на спинку стула. – Но точно не тот, кто насилует несовершеннолетних мальчиков.
Он улыбнулся омерзению, что мелькнуло на лице Освина. Казалось, тот и сам понимает, сколь отвратителен. Или хотя бы знает, что именно его таким сделало.
– Убирайся из замка, – повторил Вольфганг и предупредительно ткнул пальцем в стол так, что снова зацокали шарики. – Иди к матери и скажи ей, что ты отказываешься от всего, что могли бы дать тебе Грипгоры. Даже от собственной фамилии откажись, если потребуется. Иначе я найду каждого, кого ты хоть пальцем тронул, и к Вилли и Керну добавятся еще сотни таких же заявлений. Что дороже, Освин: титул или свобода? Никто ведь не станет тебя защищать. Даже деньги.
– Зачем тебе это? Ради справедливости? Тебе было плевать годами, хотя ты, видимо, все знал и…
– Твоя мерзость не касалась меня. Единственный раз, когда ты мне насолил, Освин, был двадцать лет назад. Помнишь?
Вольфганг поднялся, продолжая предупредительно опираться о стол. Голос его сделался по-настоящему, непритворно лязгающим. Вейганд крайней мыслью отметил, что волосы на затылке встали дыбом. И у Освина тоже; он вновь сжался и чуть ли не под стол съехал, стараясь спрятаться от этой взвившейся перед собой чернеющей тени, в завихрениях тьмы вокруг которой наверняка уже успел разглядеть собственного отца. И это, пожалуй, пугало его куда больше всего прочего.
– Ты сказал, чтобы мы заплатили Рее. Ты предлагал шантажировать ее. Чтобы никто и никогда не узнал о моем сыне. Не думай, что я забыл все, что вы сказали в тот день. Вы все.
Вольфганг помолчал. В глазах его сверкнуло колючее пламя. В голосе засквозила жестокая веселость:
– Помнишь, что предложил Фред?
– Чтобы тебя выкинули на улицу. Без денег, – сглотнув, ответил Освин.
– Да. И где он теперь? Что оставила ему мать, когда узнала, что он проиграл все, что имел? Ни-че-го. Он получил то, что заслужил, Освин. Сам попался в силки, которые выстроил. И ты тоже в них попался.
– Все это из-за одного ублюдка? Ты предал нашу семью ради... этого?
Он едва ли не скулил, а потому еще больше становился похож на перепуганную собаку. Или свинью на убое. И Вольфганг кружащей вокруг акулой чувствовал приближающейся аромат его крови. Он последний раз оскалился, подхватил папку, нарочито оставив несколько особо мерзких снимков перед Освином, и наконец окончательно запустил острые клыки в его поросячью изнеженную безнаказанностью плоть:
– Вы не были моей семьей, Освин. С того дня, как эта сука душила меня в саду, не были. Я бы убил вас всех, если бы не Вейганд. Перерезал бы глотки во сне или пустил пулю в лоб за обедом. Но у меня был сын и была мысль о том, что он никогда не узнает, кто я такой, что я не хотел оставлять его. Что я не смогу даже извиниться, если сяду из-за таких ублюдков как вы. Мне нечего было предавать. Так что убирайся. У тебя день. После все это, – он потряс бумагами, – ляжет на стол главы местного отделения, и мир ты будешь наблюдать исключительно в полоску. И будь уверен, что тогда и старческую задницу твою пристроят к любимому твоему дельцу. Ведь так поступают с педофилами в тюрьмах? Расскажешь потом, если еще будешь способен говорить. И только вякни кому, что этот разговор был. Ты ведь помнишь, что стало с Рейчел?