Он положил крысу на пол, растопырил пальцы испачканной руки и в таком виде двинулся дальше, к месту, где висел второй из трех полагающихся компонентов его произвольного алхимического зелья. Добротная веревка, выдержав натиск ветров и дождей, опоясала крысиный хвост так, что тот при нужде оставалось разве что отрезать или оторвать.
Крыса безвольно повисла вниз головой. Вейганд коротко зажмурился и сел на корточки прямо напротив ее поникшей серой морды. Одутловатые глаза подернулись пленкой, несколько усов прилипло к шерсти из-за какой-то слизи, некогда бывшей чьим-то желудочным соком или кровью. Лапы четырьмя красными отростками болтались по сторонам. Крыса совершенно точно не могла прийти в себя и вцепиться ему в лицо. Совершенно. Точно.
Вейганд перевел дыхание, отвернувшись к выходу, где беззаботно скакала по земле белка. На бывшей шторе поляны Освина отдыхали воробьи. Мир снаружи был таким же реальным, как и то, что собирался сделать Вейганд. Мальчик, еще пару недель назад спокойно рисовавший антропоморфных зверюг для извращенцев.
Он качнул головой. Обещал себе не задумываться. Нельзя все испортить в последний момент.
Вейганд запястьем подогнал из кармана брюк склянку. Мутное зеленоватое стекло блестело в редких отсветах. На дне было пусто. Испорченный таблетки Вейганд слил в унитаз.
Он взял склянку так, чтобы не сильно испачкать стекло, и снова запястьями свинтил плотную крышечку. А после, со всех сторон оглядев главный экспонат, поставил бутылек ровнехонько под носом крысы. Через четыре-пять дней, если повезет, с него начнет капать так называемый «трупный яд» – желудочный сок, перемешанный с гнилью съеденной плоти. В малых количествах ничего, кроме головной боли и слабости он дать не сможет, но сто или двести грамм, грамотно распределенных в еде или напитке, уже могли гарантировать хороший исход.
И пусть наверняка были способы легче и быстрее, Вейганд с той секунды стал свято уверен, что этот – самый верный. Потому что все здесь было исключительно его: он сам нашел каждый из предметов и сам собрал яд. И отголоскам юношеского максимализма внутри него казалось, что это красит его много больше, чем введенный в конфеты мышьяк.
Он наконец встал, осторожно стянул перчатки и бросил их так, чтобы потом с легкостью отыскать и сжечь вместе со вторым. А после поднялся к себе, промыл руки и маску, упрятал ту в новый тайник и на долгие дни сделал вид, что ничего не было.
33
Освин уехал этим же вечером.
Вейганд тогда сидел в галерее, помогая разваливающемуся после конной прогулки Франциску с эскизом импровизированного натюрморта – некогда пойманная ваза, греческая подставка и вязь картинной рамы. Рядом, лениво листая в телефоне каталог шляпок, в полудреме вздыхала Эмили. А у ног размалевывал уложенный аккурат меж мягких кубиков альбом Лео.
Было тихо. Шуршала только бумага и ворс кистей. Изредка хлюпали краски в детской палитре. Ноготь характерно стучал по экрану. В столовой, улегшись на излюбленный диван, шелестела книжными страницами Кора. И потому шум подъезжающей машины резанул по ушам сильнее обычного.
Лео, неловко переминаясь с ноги на ногу, как пингвин, выглянул в окно первым и доложил отвлекшемуся от наброска Вейганду, что приехала «во-о-т такая машина» и что из коридора вышел «во-о-т такой дядька». Хорошо, что последний его не услышал – так был занят разговором с плетущимся рядом Слепым, на плечи которого упала не дюжая чемоданная ноша.
Вейганд переглянулся с Корой. Та деловито кивнула, а после отчего-то заулыбалась и спрятала взгляд в книге. Вейганд поймал себя на мысли, что тоже стал улыбаться.
– Вернись к рисунку, хорошо? – попросил он Лео, краем глаза заметив возникшего в вестибюле отца. – Я приду через минуту.
Лео надулся, но спорить не стал. Эмили лениво махнула Вейганду вдогонку и попросила захватить из столовой воды. А Франциск, казалось, его исчезновения и вовсе не заметил, увлеченный собственным долгожданным успехом – спустя столько занятий ваза у него не кренилась набок и не нарушала законов физики.
Вейганд быстро шмыгнул на лестницу и замер у самых дверей. Жадным взглядом он смотрел в спину пакующего вещи Освина, словно хотел убедиться, что тот не обхитрит всех своим побегом. Вряд ли. Если этот индюк о чем-то и пекся, так это о собственной репутации – последнем, что у него вообще оставалось. И дело, пожалуй, было не только в насилии. Его полиция могла и не подтвердить – вышел срок, одного обвинителя недостаточно и все такое. Однако Освин все еще крутился в бизнес-кругах, а там толерантность толерантностью, но к людям его ориентации отношение оставалось предвзятым.