Вейганду вспомнился Рейхенау. Был бы у Освина его характер – прокатило бы. А так оставалось замолкнуть в тряпочку и бежать, трусливо поджав хвост.
Они пересеклись взглядами. Освин поморщился, будто проглотил кислую конфету. Вейганд же осклабился, пытаясь потворствовать отцу, и в театральном жесте приложил к груди ладонь, мол, как же так. Стоящий поодаль от машины Слепой мимолетно улыбнулся.
Освин вдруг переменился – ссутулился и опустил глаза, и раздражение его сменилось кротостью. Сначала Вейганд не понял, но потом меж лопаток ему легла тяжелая ладонь. Вставший за его спиной Вольфганг пространно кивнул брату и, не скрывая удовлетворения, сказал:
– Надеюсь, тебе понравится на Майорке. Я слышал, сейчас там чудесно.
– Пожалуй, – пробубнил Освин и наконец хлопнул дверцей. Слепой медленно стал подниматься по лестнице.
– Жаль, что он так и не понял, что это все ты, – тихо проговорил Вольфганг. – Думаю, застрелился бы со стыда.
Вейганд кровожадно улыбнулся. Эту участь он готовил другому паразиту этого места. Но говорить об этом не решился, отпуская отца обратно. Телефон в его кармане вибрировал уже трижды, и, пусть ему наверняка и хотелось продлить это мгновение триумфа, работа не ждала.
Хлопнула дверь. Вейганд с готовностью сделал шаг вперед, поймал Слепого за локоть, и вежливо улыбнулся – так, чтобы со стороны казалось, что разговор идет о сущем пустяке. А после полушепотом, не переставая улыбаться, отчеканил:
– Не подходи больше к Франциску, Вилли. Если не хочешь навлечь на себя бед.
Слепой сглотнул. Светлые брови его на секунду замерли у переносицы, а после вернулись в исходную позицию. Губы тронула натянутая улыбка. И только плещущееся в разных глазах напряжение могло его выдать.
Этот парень был, несомненно, жертвой, но нутро его сильно отличалось от того, что разглядел Франциск. И Вейганд предпочел бы, чтобы сердце его разбилось именно так и сейчас, а не после, когда подростковые чувства его перерастут в настоящие и станут только крепнуть.
– Конечно, сэр Штурц. Я вас понял.
Вейганд разжал пальцы, отвернулся к воротам и словно бы забыл о его существовании. Машина Освина еще виднелась на горизонте – крохотная черная точка среди белых снежинок овец. Вейганд снова улыбнулся – искренне, весело. Наконец-то он почувствовал то удовлетворение, о котором мечтал с самого первого дня. Удовлетворение одновременно детское, наивное, какое получаешь от купленной любимой шоколадки, и садистское, жесткое, случающееся, когда бьешь обидчика по лицу. И то было поистине прекрасное сочетание.
Аскот случился в понедельник, как и подобает случаться всем плохим вещам. Начало было назначено на половину третьего. Прибытие королевы – на полчаса раньше. Прибытие же маркизы Англси со свитой отсчитывалось от часа дня.
А для Вейганда все началось еще на пять часов раньше, когда оказалось, что вчерашний его отказ ехать вместе с Франциском в Лондон имел куда более серьезные втыкающие, чем упущенное им соседство с брюзжащим Рональдом и недовольной Морганой. Даже по платной трассе ехать было настоящим кошмаром: погода решила извинения ради выкатить на небосвод палящее солнце, в воздухе повисла горячая влажность, какая обычно встречается на курортных островах, а все тени убрались в самые укромные уголки. От участи ломтиков картошки во фритюре спасал только кондиционер.
Вейганд, наряженный в молочно-белый фрак с выпирающим из-за отглаженного ворота бордовым шелковым платком, примостился к самым дверям, стараясь урвать хоть немного свежего воздуха. Эмили рядом периодически что-то бурчала насчет его испорченной порывами ветра прически, а сидящий у противоположного окна Вольфганг старался делать вид, что не замечает повисшего в салоне недовольства.
Он не разрешил Вейганду ехать во второй машине, где теперь Кора и Лео коротали время вдвоем. Разница была не велика – они бы и так пообщались там, на скачках, но Вейганд все равно еще полчаса супился, как малый ребенок.