– Все в порядке? – повторил первый голос, и из темноты неизвестности вырисовалось осунувшееся от времени и забот лицо Елизаветы II. Чарльз рядом прокрутил и свою реплику. – Ребенок не пострадал?
– Нет.
Первым опомнился Лео. Он тут же встрепенулся, соскочил с колена и вскинул голову, как будто собирался говорить с самим солнцем. Вейганд же едва нашел в себе силы на кивок. А после на негнущихся ногах встал, придерживаемый высунувшимися из-за ограждения неравнодушными, и поднял Лео на руки.
Наверное, надо было отвесить реверанс. Или как там принято? Склонить голову? Преклонить колено? Вскинуть правую руку? В голове все перемешалось. Вейганд пустым взглядом таращился на королеву и надеялся, что она просто забудет обо всем и уедет по своим этим королевским делам. А еще надеялся, что за спиной его вот-вот материализуется Вольфганг, и все снова станет хорошо.
– Нельзя выбегать под лошадей, молодой человек, – улыбчиво сказал Чарльз, аккуратно пожимая деловито протянутую Лео ладошку двумя пальцами. – Надо бы уточнить этот пункт в законодательстве, не правда ли?
Он обернулся на Елизавету. Та уклончиво повела головой, будто осуждала его за такой веселый тон. Но Лео улыбнулся, словно понял, о чем речь. И Вейганд был благодарен, что Чарльз выбрал именно такую тактику.
– Простите, – произнес наконец он хрипящим, не своим голосом. – Я должен… идти. Должен идти, Ваше Величество и… И Ваше Величество тоже, принц Чарльз. Сэр Чарльз. Чарльз.
Вейганд мотнул головой, неуклюже кивнул обоим и, миновав медленно отходящих от шока наездников, на ватных ногах прошествовал обратно на поляну. Безликая толпа стала шушукаться, а кони неуверенно, но возобновили свой бег.
Едва он шагнул на траву, как рядом взвилась тень Коры. Лицо ее, такое мертвенно бледное в свете солнца, украшали подтеки туши, а в раскрасневшихся глазах еще блестели слезы. Она их не замечала. Вейганд понял это тут же, стоило им пересечься взглядами. Кора думала лишь о Лео и о том, что любое неверное движение в конце концов могло погубить их обоих.
Сам Лео, довольный недавним знакомством, совсем позабыл об опасности. Либо был настолько шокирован, что мозг его предпочел отодвинуть ее в дальний угол. Ночью его наверняка станут терзать кошмары, но сейчас он, поерзав на руках у Вейганда, с восторгом спросил:
– Ты видела, как папа меня схватил? И кувыркнулся. Как в телевизоре!
Он хлопнул в ладоши и заулыбался беззубым ртом, хватая мать за дрожащие пальцы. А Вейганд так и стоял, вглядываясь в черные линии на бледных щеках, и в голове его крутилось одно-единственное слово. Внутри будто все оборвалось, а теперь выстроилось вновь. Такое… диковинное и горячее. Болезненное и приятное одновременно.
Кора порывисто обняла его. Вейганд сгреб ее в охапку, прижимая обоих своих ирландцев поближе, и ткнулся в нагревшуюся на солнце рыжую макушку. За спиной наконец возник Вольфганг. Вейганд не видел его, но чувствовал аромат сигарет и нервную хватку на плече. И этого хватало с лихвой.
От стресса внутри сделалось странно – боль, грозя явиться вечером, отступила, в голове стало пусто. Вокруг все померкло, и значение имели лишь трое, что, сами того не подозревая, выкопали старое, ветхое и забытое Вейгандом слово. Семья. Отныне и навсегда значение имела для него лишь семья.
И защита ее казалась Вейганду во сто крат важнее мести.
34
У каждого есть слабости. У каждого есть места, через которых до этих слабостей можно добраться. Не всегда их удается найти самостоятельно, и остается только ждать, пока враг ваш сам оступится, в агонии страха перед кем-то иным явит истинный облик и обнажит червоточины. И тогда – если приловчиться – можно ударить сполна.
Слабостью Фредерика был азарт. Как и говорила Рейчел, в конце концов именно он его и сгубил. Вейганд лишь ускорил процесс, позволил Моргане перед смертью убедиться во всех своих подозрениях насчет нерадивого сынка. Среди прочих червоточин попасть в эту не составляло труда – она занимала добрую долю существа Фредерика и была столь огромна, что бросалась в глаза каждому, кто хоть раз имел с ним дело. Грех было не воспользоваться.
Слабостью Освина был секс. Самое банальное, стоит признать. И почасту в таких ситуациях удар наносит не столько враг, сколько тот, с кем ты предпочитал разделить эту самую слабость. Если бы не Вилли, думалось Вейганду, Освин бы только фыркнул на претензии Вольфганга. Фотографии подорвали бы его авторитет, но статус в сущности остался бы тем же. А вот заявление в полицию, вероятность коллективного иска… Современный мир, каким бы безумием ни полнился, не дал бы ему уйти от правосудия.