Слабостью Морганы были трое: сын старший, сад и сын младший. Последнего забрал случай, вторую цель пронзил Вейганд. И в угасающем силуэте осталась лишь одна червоточина – у самого сердца. Последняя радость и многолетняя надежда. Забери ее, и Морганы не станет.
Слабостью Рейчел была она сама – ее безумие, ее яростные, животные в сути своей попытки добраться до бесполезного титула. Она с радостью шагала по головам, но, точно назло, ни разу еще не оступилась так, чтобы чернеющий покров ее сущности обнажил хотя бы крохотную мишень. Вейганд признавал, что не знает, куда бить. Для этой женщины не имела значения даже собственная дочь. А если так, то для нее вообще ничего значения не имело. Кроме все того же пресловутого титула.
Слабостью Вейганда, как и слабостью Вольфганга, был сын. Оба сына, пожалуй. Но о втором знало так ничтожно мало, что цель в его мерцающем яростью силуэте была только одна. И бить в нее стал бы разве что конченный мерзавец. Но было лишь вопросом времени, кто примерит на себя эту роль – Рейчел или обезумевший от животного страха Рональд.
Слабостью графа Аксбриджа была сестра. Он боялся ее, как боялись огня древние чудища, превращался в дрожащего кролика от одного только ее вида. Но даже кролик, если загнать его в угол, станет кусаться. Вот он и кусался, привычно нападая на тех, кто по его разумению слабее.
Но была в нем еще одна червоточина. Маленькая, даже крохотная, расположенная, скажем, на пятке, незначительная и неприметная. Но достаточная, чтобы вонзить в нее последнюю стрелу.
Прия когда-то сказала Вейганду, что каждый день в десять часов Рональд заказывает выпивку. Бренди, если быть точным. В крупном бокале, куда запросто поместятся еще сто или сто пятьдесят миллилитров… чего-нибудь. Память услужливо подсунула все, стоило новой дискете встать в приемник. Зашуршала пленка, переписывая старые данные на новый лад.
Впрочем, была еще одна червоточина. Но Вейганд ее не заметил. И, может, оно было к лучшему. Хотя после ему станет думаться, что Кора была чертовски права – гнев ослепил его так же, как и всех остальных здесь.
Он забрал яд – практически доверху полную бутылочку – сразу же после возвращения со скачек. День клонился к завершению, небо темнело не хуже ночного, а все были заняты попытками прийти в себя. Никто не заметил, как выскользнул Вейганд из машины и затерялся в коридорах. Лишь Вольфганг, зашедший поговорить, долго недоумевал, куда он сумел так запропаститься.
– Как ты? – все спрашивал он, пока Вейганд крутил завернутую в плотный платок склянку в кармане. – Надо было уехать сразу после… Просто уехать. На тебе лица нет.
Он аккуратно приложил руку к его лбу, печально покачал головой и еще с минуту держал его в объятиях, пока Вейганд не намекнул, что хотел бы стянуть перепачканный фрак и отмыться от запаха лошадей. Было приятно, что отец переживает, что он рядом. Но Вейганд опасался, что тот снова потянет его домой. А сейчас уезжать он был готов даже меньше, чем после отравления.
Он проторчал в душе почти двадцать минут, едва не сварившись заживо в кипятке. Хотелось не думать, а пар притуплял все чувства. Вейганд злился. Чертовски злился, и гнев этот кипел к нем сильней, чем когда-либо. Он понимал, что могут покушаться на него, опасаясь сговора с Корой. Принимал, что и ей может достаться. Но ребенок… Кто стал бы нападать на ребенка?
– Недочеловек, – выплюнул Вейганд зеркалу. Раскрасневшееся, как панцирь краба, отражение яростно оскалилось в ответ.
Он выполз из самодельной сауны в одних лишь шортах и едва не поскользнулся, когда заметил у окна подернутую желтым контуром уличных фонарей фигуру. Секундный испуг сменился приятным удивлением. Это была Кора. Уставшая, до сих пор бледная, с залегшими под глазами тенями не смывшейся туши, она слабо улыбнулась ему, и улыбка эта показалась Вейганду краше любых картин.
– Как Лео? – тихо спросил он, от неловкости принимаясь приглаживать влажные волосы.
– Спит. За ужином все спрашивал, почему мы так испугались.
Кора снова улыбнулась – в этот раз печально. Вейганд осторожно приблизился и взял ее за руку, точно боялся, что она вот-вот упадет.