– Ну, вообще-то…
Прия помялась, оглянулась по сторонам, точно выискивала пугающие тени Анхелы, и все же сдалась:
– Я этого тебе не говорила, если что, ладно? – Она с надеждой поглядела ему в лицо. Вейганд, разумеется, закивал. – Первый просила отнести Рейчел. Сказала, что после всех потрясений Рональду нужно расслабиться. После всех потрясений, ха! Как будто много их у него в жизни бывает. Ноготь сломал, наверное, или мизинцем ударился – вот тебе и потрясение.
– А второй что? Он сам попросил?
– Решил, что традицию нарушать не стоит, вот и заказал второй, чтобы в ровное время выпить. А еще обругал меня, что ошиблась и принесла гораздо раньше. Будто кто-то застрелил бы его, выпей он тот чуть позже.
– Думаю, он просто искал способ нажраться и не бередить совесть. – Он довольно ухмыльнулся вслед за ней. – А разве ты не могла сказать ему, что это Рейчел послала бокал? Чтобы он не ругался.
– Я… не могла так сделать. – Прия еще больше потупилась. Что-то явно не давало ей сказать об истинной причине открыто. – Не говори никому, хорошо?
Вейганд демонстративно поднял ладони, мол, и не собирался. Прия благодарно кивнула и нервно поглядела на болтающиеся на запястье часы на тонкой цепочке. Вейганд тут же оживился.
– Ты просрочила на минуту, – не преминул отметить он и подавил довольную улыбку, когда лицо ее стало совсем уж скорбным. – Хочешь, я сам отнесу? Рональд и так разорется, так пусть лучше на меня. А если станет спрашивать, скажу, что отобрал у тебя бокал в нечестном бою.
Он широко улыбнулся и быстро, как бы невзначай коснулся руки Прии. Кажется, та зарделась. Он не мог хорошо разглядеть при таком свете, да оно и неважно было. Поднос уже перекочевал ему в руки.
– Иди спать, – предложил Вейганд, и глаза Прии блеснули облегчением. – Только скажи, куда потом отнести посуду.
– На кухне есть поддон. Ты его не пропустишь. Положи туда или сразу в посудомойку. Я первым делом утром включаю ее.
– Прямо-таки первым? – Вейганд заинтересованно вскинул брови.
– Да, чтобы к завтраку все было готово. С ночи плохо оставлять все там киснуть, а ждать, пока все наедятся, и самой вытирать посуду… В общем, об этом тоже не говори, а то это вроде как рабочее нарушение.
Прия облегченно улыбнулась, осыпала его благодарностями и выпорхнула через столовую на цокольный этаж. За окном по-прежнему бушевала стихия, изредка библиотеку заливал ярко-белый свет. Над головой и будто бы отовсюду слышался пугающий рокот.
Вейганд отошел в коридор, опустил поднос на пол и уселся рядом на корточках. Аккуратно, через ткань, он скрутил крышку и, стараясь не дышать, влил жидкость в бокал. В носу по памяти засвербело, хоть алкогольная отдушка перебивала всякую прочую вонь. Оставалось только аккуратно размешать.
Вейганд на всякий случай протер руки бумажной салфеткой и снова взялся за поднос. Пустая склянка мерно скользила в кармане. Цвет бренди помутнел лишь чуть-чуть, и Вейганд не сомневался, что в полутьме этого заметно не будет.
Он не волновался. И открытие это было удивительным. Ни учащенного сердцебиения, ни пульсации в висках, ни подкашивающихся ног или не сгибающихся пальцев – ничего. Вейганд будто отбыл свое, весь день просидев на оголенных проводах, и сейчас в царившей внутри пустоте было только одно – желание поквитаться. Холодно, пусть не так расчетливо, как хотелось бы, но отомстить. И более ничего.
В комнате Рональда тоже стояла полумрак. Пахло как-то странно, будто кто-то жег миндаль. На прикроватной тумбочке, горела одинокая лампа. По незашторенными окнам громко хлестал дождь. Вдали виднелись изредка озаряемые поля и край леса. Впритык к давно тлеющему камину стояли несколько стульев и две тумбочки. И Вейганд бы не обратил на них внимания, если бы в очередной вспышке не блеснуло убранство одной – выпитый бокал на копии его подноса, полупустая хрустальная конфетница и аккуратная стопка золотистых фантиков рядом.
Рональд сидел, развалившись, словно старая сломанная игрушка, в самом крупном кресле, и все комкал в дрожащем кулаке поблескивающий золотой монограммой платок. Он не сразу заметил Вейганда – все смотрел рыбьим, выпуклыми и пустыми глазами в еще помигивающие краснотой покрывшиеся белым налетом угли и лишь изредка отвлекался, чтобы промокнуть испарину на земельно-зеленом лбу.