Он должен был понять. Черт, должен был. Кора верно сказала – от ярости он ослеп.
А еще Кора говорила, что убьет Рейчел. А потом вдруг… отступила. Будто поняла. Вейганд хотел бы спросить, но решил, что в этот день лучше отыгрывать роль добропорядочного и напуганного смертью дядюшки парня. И Кора, хотя тоже наверняка что-то заподозрила после его утреннего бегства, сделала так же.
Встретившись с охраняющим гобелен Вольфгангом, Вейганд метнулся мыть руки. От него еще пахло крысами, так что и вещи он бросил в бельевую корзину – на самое дно, так, чтобы та успела пропитаться прочим амбре. А после, едва вышел из душа, столкнулся с бледным Франциском.
Тот замер посреди его комнаты и глядел гневливому Люциферу в глаза, будто ждал, что вот-вот появится дед и станет махать руками, как Муссолини на выступлениях. Вейганд, поправляя новую футболку, несколько секунд молчал. Нужных слов не находилось.
– Мне жаль. – Он не солгал. Вот только жаль ему было Франциска, а не его отца. – Ты… видел его?
– Нет, Ховард не дал посмотреть, – шелестом откликнулся Франциск, и дрожащие веки его смежились. – Где ты был? Я искал тебя. Думал… Думал, ты сумеешь что-нибудь сказать.
– Про Рональда?
– Мне.
Глаза его наконец снова распахнулись, и он поглядел на него с такой надеждой, что у Вейганда защемило сердце. Франциск хотел, чтобы он утешил его. Утешил, как будто это не он убил его отца. Вейганд считал себя плохим человеком, но не настолько.
– Я звонил маме. Она сказала, что немедленно приедет, чтобы отвести меня домой, – продолжил Франциск, и пальцы его все цеплялись друг за друга, словно утопающий за соломинку.
– А похороны?
– Мы не останемся. – Он печально качнул головой. – Я и не хочу. Это… Нельзя так говорить. Я не… Я не знаю, Вейганд.
Он тяжко вздохнул и снова зажмурился, точно вот-вот собирался заплакать. Вейганд осторожно приблизился и привлек его ближе, в некрепкие и странные в сути своей объятия. И только сейчас совесть заекала у него под ребрами.
Франциск хотел, чтобы Вейганд сказал ему, что чувствовать. Хотел сбежать, сделать вид, что ничего не было. И это не составило бы ему труда. Он не любил отца, и это было ясно как день. Он даже о смерти его не переживал. И именно это – осознание пустоты, что откликалась в нем на сей счет – и гложило его. Он, как и Вейганд, счел себя плохим человеком, и это никак не укладывалось в его позолоченные рамки видения мира.
– Так и знала, что вы оба здесь, – раздалось после дверного хлопка. Осевший на постель Франциск лишь мельком поглядел на вошедшую Эмили. – Раскис?
Она постаралась улыбнуться и чуть пихнула его в плечо, присаживаясь рядом. Вейганд отошел к стене и притих, издали наблюдая за разворачивающейся сценой, как за аккуратно разгорающимся огоньком в камине.
– Зато теперь сможешь во Францию вернуться, – продолжала Эмили. – Не придется больше таскаться по приемам и делать вид, что всем рад. Перестанешь носить эти глупые фраки. Ты в них на пингвина похож.
– Он умер, Эмили! – вспылил Франциск, подскакивая. – Какое мне дело до фраков?..
– А какое тебе дело до Рональда? Он даже… Он и отцом тебе не был! – Эмили дернула его за рукав, усаживая обратно. – Да ты же обрадовался, когда узнал, что он…
– Неправда!
– Правда!
Она тряхнула его за плечи. Наполнившиеся слезами глаза Франциска горели почти так же, как и на картине. Лицо Эмили смягчилось. Она глубоко вздохнула и тихим, чуть подрагивающим от волнения доверительным голосом проговорила:
– Я бы тоже… Если бы мать умерла, я бы тоже скорбеть не стала. Я поняла это, потому что сама желала ей смерти, когда Вейганд чуть не умер. И ни Рональд, ни мать тоже не стали бы скорбеть, умри мы. Для них это была бы не боль, а разочарование.
Странный, не свойственный ей взгляд обратился с притихшему Вейганду. Тот мягко улыбнулся и одобрительно кивнул. Кажется, настала пора Эмили передавать принятую от него эстафетную палочку.