Дверь снова отворилась. Ховард, смерив его нечитаемым суровым взглядом, пропустил Вейганду внутрь с тем условием, что лишнего тот говорить не будет. Он не считал его злодеем, и этом была его промашка. Для Ховарда, как и для всех прочих, Вейганд был просто несдержанным мальчишкой, чьим единственным оружием были слова. Но сейчас это было все, что ему нужно.
Скрипнули петли, отрезая Вейганда от внешнего мира. Мрачная коробка, в которой он очутился, напоминала ему собственную комнату. Он уже видел ее, помнил мрачность обстановки, помнил холодность, помнил и крупную кровать, единственным украшением которой теперь были не клопы, а иссохшая, похожая на тысячелетнюю мумию фигура.
Моргана полусидела практически без движения на крупной горке подушек. Ноги ее, укрытые тонким слоем черного шелка, напоминали две скрюченные ветви обвалившегося дерева. Щеки впали, и бледно-желтое лицо сделалось совершенно квадратным. Глаза завалились, как у скелета, и подернулись знакомой поволокой боли. Вейганд видел такую у Рональда в первые минуты их последнего разговора. Когда он еще не знал, что умирает, но прекрасно то чувствовал.
Попискивал монитор пульса – с прыгающей темно-зеленой полоской сердцебиения, такой, какой обычно бывает в больницах у тяжелобольных, разве что размером чуть поменьше. Воздух был тяжелый, спертый, хотя одно из окон было приоткрыто. Остро пахло лекарствами, и с каждым вдохом накатывала такая безнадега, что ноги подкашивались.
Каждая из комнат замка этим славилась. У Фредерика все вопило о затяжной депрессии, о резвившихся на ее фоне более глобальных проблемах, об утраченной надежде, в конце концов. Франциск прятал опустошенность за тяжеловесным блеском и напыщенностью. Вольфганг безуспешно пытался воссоздать хотя бы часть оставленной на континенте нормальной жизни, переделывая каждую деталь. Эмили занималась тем же, превратив пространство вокруг себя в то единственное, что еще было способно приносить ей радость. Комната Рональда полнилась холодностью и отчужденностью, что многие годы назад привнес в его жизнь титул. А комната Вейганда была так же пуста, как его душа многие годы. И только крохотный уголок с мольбертом стался пристанищем.
Он не видел комнату Рейчел и лишь немного сумел разглядеть комнату Освина, но и без того прекрасно знал, что по ним можно с легкостью определить – в этом доме никогда и ни у кого не получалось быть счастливым. И дело было далеко не в замке.
Вейганд сделал несколько шагов вперед, оказываясь перед невысоким изножьем постели. Моргана неспешно обратила на него странный, потускневший взгляд. Право заговорить первым осталось за Вейгандом.
– Надеюсь, шум вас не потревожил, – начал он, мельком улыбнувшись. – Рейчел, к чести своей, не возмущалась, однако полиция не была столь осторожна.
– Вы пришли поговорить об этом? – хрипло и тихо, словно прошелестев, уточнила Моргана.
– В каком-то смысле. Я хотел… спросить, знаете ли. Как вы думаете, отчего так вышло? Сначала Фредерик, за ним Освин, после Рональд… – Он сделал паузу, наслаждаясь ее перекосившимся в гримасе боли лицом. – Теперь вот Рейчел.
– Они не ладили. Рано или поздно это должно было…
Моргана замолкла и отвела глаза, точно корила себя, что проболталась. За это и только за это. Роли своей в том, что сотворилось с ее с детьми, она не ощущала. Вейганд хмыкнул.
– Случайность, выходит. – Он сунул руку в карман. Большой палец огладил острый бок шкатулки. – А с садом, помните? Лакеи перепутали отраву и подкормку.
– Помню.
Голос ее сделался еще более гулким. Вейганд покачал головой. Вынул руку. Шкатулку стоило приберечь.
– Вы не обнаружили ничего странного, когда осматривали его после? – спросил он пространно. – Ничего… выбивающегося?
– Нет.
– Уверены? – Глаза его блеснули злобой. – Вас даже не удивило, что с вашего любимого цветка… каллы, кажется? Так вот, вас не удивило, что с них пропал бутон. От отравы такого явно не происходит, так?
Вейганд почувствовал, как заостряются черты лица, как все больше он становится похожим на отца. Похожим на Кроноса. На Эдуарда, чье имя Моргана похоронила много лет назад вместе с телом. Того, кого ожидала увидеть только на смертном одре.