– Вам лучше уйти, Вейганд, – едва слышно прошептала она, и веточки-пальцы ее судорожно сжали шелковый край покрывала.
– Я сам решу, когда мне уходить, – гневно прошипел Вейганд, побелевшими ногтями врезаясь в деревянное изножье. – Вы заметили цветок?
– Да.
– Да… – Голос его сделался мурлыкающими. Нажим и злость ненадолго исчезли. – И что вы подумали, леди Грипгор? Что вы подумали, когда осознали, что это была не ошибка. Что кто-то… намеренно отравил ваш сад. Так же намеренно, как и подложил документы в ваш стол. Так же намеренно, как и спровадил Освина. Так же намеренно, леди Грипгор, как и убил вашего обожаемого сына.
Вейганд споро облизал губы, точно змея, шипением своим старающаяся запугать будущую жертву. Моргана побледнела. Взгляд ее, такой болезненный и напряженный, заметался по комнате, выискивая отгадку. Слабость, болезнь и пережитое горе притупили ее некогда острый ум, и теперь она была похожа не на опасного хищника, а на старую загнанную в угол кошку.
– Это была Рейчел? – наконец вымолвила она, и глаза ее снова обратились к застывшему зловещей статуей Вейганду.
– Мило. – Он осклабился. – Это первое, что пришло вам в голову? Ваша дочь – вечно безумная, вечно гонящаяся за несбыточным. Идеальный выбор. Вы подозревали, что это она. Хотели наказать, быть может. А потом она пыталась меня убить, и вы решили, что за такую добродетель можно и простить. Я предполагаю. Ваше слово?
– Она могла бы такое сделать, – согласилась Моргана. Вейганд до зубовного скрипа сжал челюсти.
– Чудно. Да, она могла бы. Но меня пыталась убить не она. Это сделал Рональд. Своровал идею сестрички. Мышьяк в конфетах. В своих он его не заметил.
Он снова расплылся в пугающей ухмылке и в порыве шагнул ближе, чтобы разглядеть каждую судорогу мышц на лице Морганы. По затылку его бил набат собственного сердцебиения. Рука в последний раз исчезла в кармане, и в тусклом свете ночника блеснула лакировка шкатулки.
Щелкнул замок. Уместившаяся на ладони шкатулка с радостью явила свету свою единственную драгоценность. На красном бархате, словно на шелковой простыне постели, лежал иссохший, но все такой же смолянисто-черный бутон. Аккуратно отрезанная ножка его посерела, края лепестков закурились внутрь, но он все еще был невероятно красив. Особенно в ту минуту.
Лицо Морганы превратилось в мраморную маску. Она с трудом сглотнула, жадно всматриваясь в черноту, и Вейганд без труда мог сказать, о чем думала она в ту минуту. Вольфганг однажды сказал ему… О, Освин бы застрелился от стыда, узнав, что в его изгнании повинен именно он. Каждый бы здесь застрелился.
– Это был… ты, – одними губами прошелестела Моргана, так и не сумев отвести взгляда от цветка.
– Да. – Вейганд широко, довольно оскалился. – Это был я. Все это был я. Все.
Он рассмеялся. Тихо, с рыком, как какое-то животное. Иначе и быть не могло. Человеческого в нем в ту минуту осталось мало. Только последний всполох многолетней ярости плясал в почерневших глазах.
– Зачем… – захрипела Моргана, отчаянно хватаясь за покрывало. Линия на экране заходила ходуном. – Зачем тебе это? Ты мог бы взять многое – жену, ребенка, деньги… Но предпочел барахтаться до последнего.
– Многое – это не все, – с нажимом ответил Вейганд. – Многое с проигравших берут слабые. Сильные, леди Грипгор, берут все. А я мог взять все.
Он отстранился. Бросил короткий взгляд на неистовствующую зеленую полосу. Улыбнулся тому писку, что заполонил комнату.
– Знаете ведь, как говорят…
Вейганд шумно захлопнул шкатулку, взглянул на заходящуюся в последнем кашле Моргану и голосом, который прежде никогда не слышал, но который каждый бы здесь нашел до боли знакомым, закончил:
– Горе побежденным, леди Грипгор. Горе побежденным.
Конец