– Милый, – осторожно приблизившись, Колетт приобняла его за плечи и снова сделалась той, кого он привык видеть, – я знаю, что тебе больше нравится здесь, но…
– Я не поеду никуда, – оборвал Франциск, но тут же смягчился и виновато потупился, послушно укладывая голову маме на плечо. – У меня на эту неделю назначено занятие, если пропущу – ничего уже потом не наверстаю.
Вид Колетт, в утонченности и величественной изящности ничем не уступающей античным скульптурам, Франциска тоже успокаивал. Ее лицо будто вырезали из тех лощеных картинок, возникающих в голове каждого при слове «француженка», и прикрепили к самому аккуратному на свете телу, похожему на фарфоровую вазу. И Франциск, равно так же, как и Колетт, боялся лишним или беспричинно резким выпадом ее надтреснуть.
– Господи, Франциск, это же не ядерная физика! – Рональд всплеснул руками стал в нервном нетерпении ходить от дивана к дивану. – Попоешь один день не в консерватории, связки у тебя от этого не исчезнут.
А вот его вид Франциска чаще раздражал. Рональд казался ему слишком высоким, несуразно полысевшим и безбровым из-за проклюнувшейся седины, а мелкие черты лица его на чересчур крупной голове выглядели совершенно крошечными. Да и улыбался Рональд всегда так, что верхняя губа терялась над выступившими в оскале зубами. Хотя иногда Франциску думалось, что это и есть оскал – так не верилось ему, что отец умеет улыбаться искренне.
– Рональд! – вновь одернула Колетт и нежно погладила Франциска по еще непричесанным кудрям. – Послушай, ты не можешь не поехать, это правда важно.
– Знаю я, что вы имеете в виду под словом «важно».
Франциск нахмурился и, мягко отстранившись от мамы, вперил в отца самый грозный свой взгляд. Он прекрасно знал, что походит сейчас на обиженного мышонка, но перестал бы себя уважать, если бы даже не попытался.
– Тебе просто хочется снова показать меня бабушке, потому что… что? Потому что ты хочешь титул? Ты и так его получишь, ты же первенец! Незачем меня везде таскать, как ручную кладь. Тем более в Англию. Я терпеть не могу эту помойку.
Все лицо сгустилось в одной точке от вида летящей в ухо ладони. Франциск съежился, крепче сжал сунутый в карман кулак и даже не попытался увернуться, зная, что выйдет только хуже. Удар вышел звонкий, как разлетевшееся от кипятка стекло, и испуганный Франциск не сразу понял, что в ухе дребезжит не из-за него. Колетт, вовремя перехватившая руку мужа, с каждым новым выпадом все ближе подбирающегося к приставке «бывший», в злости своей стала похожа на разъяренную эринию.
– Англия – твоя родина, мальчик, – рыкнул Рональд, яростно отдергивая руку, и стал сотрясать указательным пальцем воздух, – и я не позволю тебе о ней так говорить.
– Он сам вправе решать, где его родина.
Колетт сверкнула на него безупречно черным глазами и заслонила сына спиной, показательно вздергивая ладонь, в любой момент готовую сжаться в кулак. Рональд отпрянул и стал отфыркиваться, как окунутый мордой в воду кот.
– Именно! – поддакнул Франциск. – Моя родина здесь, и я никуда из нее не уеду.
– Пока тебе шестнадцать, Франциск, я имею полное право «таскать» тебя везде, куда только пожелаю. И права отказаться у тебя нет!
Рональд скрипнул зубами и наконец набрался смелости взглянуть жене в глаза.
– Не смотри на меня так. Мне надоело ваше сюсюканье. Он поедет, потому что обязан. Потерпишь три месяца, ничего от тебя не убудет.
– Три месяца?! Да я… Я задохнусь там!
– Решение принято, Франциск. Если ты еще не понял, мы не просим тебя, а лишь ставим в известность.
Франциск беспомощно оглянулся на постепенно принимающую былой вид Колетт. Та только виновато улыбнулась и положила руку ему на плечо, стараясь успокоить. Рональд снова стал мельтешить перед глазами.
– Там будет Эмили. Вы же… вы же дружили.
– Нет. Эта гарпия не способна ни с кем дружить.