– А вы Освин или Фредерик?
– Я похож на разжиревшего плешивого алкоголика? – Мужчина замер посреди зала и порывисто приложил ладонь к вывернутой практически наизнанку рубашке в районе груди. – Фредерик, конечно. Я почти оскорблен, парень.
– Извините… Наверное.
Вейганд, наблюдая, как Фредерик за долю секунды растворяется на горизонте, неуверенно осклабился от неприятного удивления. А после развернулся в сторону галереи и под нос себе бесцветно буркнул:
– Паноптикум сраный.
10
Галерея отличалась от всех прочих комнат. Столовая и гостиная слепили дорогой мебелью и золотом, коридоры и вестибюль с залом давили величественной мрачностью, рассеянный свет через стеклянный купол зимнего сада выбеливал все тамошние краски, точно на старой кинопленке, а здесь… Здесь та крохотная толика жизни, тот далекий отголосок человечности, через века семейной истории сохранившийся лишь шепотом, наконец обретал свой дом в этих нагромождениях картин и портретов на коричнево-зеленых стенах, в узорчатом ковре, определение «турецкий» для которого еще с сотню лет назад считалось чем-то диковинным, в тяжеловесных шторах, с массивным изяществом убранных вбок, в поблескивающих на старинных пьедесталах вазах, многие годы не видевших цветы, в малых и больших зеркалах, некогда отражавших, может, даже самого короля, в бензиновых переливах пыли в решетках лучей из двух окон, чья крупность здесь выглядела почти уютной. Вейганд замер, рассматривая не что-то по отдельности, а всю композицию разом. Он вдруг явственно понял, что убери отсюда что-то одно – и все рухнет.
Галерею ужасно хотелось запечатлеть, написать, как и те удивительные для городского жителя пейзажи, но желание это казалось таким постыдным в окружении безупречных линий и пропорций, что глядели на Вейганда с каждой стены. Портреты кисти не только Соломона Джозефа Соломона, но и Филипа де Ласло, оригиналы «Прозерпины» и «Ясона и Медеи», рукописная репродукция «Падения Икара» – разве он мог соревноваться с этим величием? Имел ли вообще право на него глядеть?
В окружении их Вейганд чувствовал себя никчемной букашкой, вырванным из душных панелек жалобно пищащим в бесполезном и жалком приступе гнева котенком перед сверкающим замком возвысившихся до небес львов, случайно забредшим на дворцовую площадь попрошайкой. Знал, что чувства эти правильны. Понимал, что суждения его верны. Но взгляда не отвел.
Среди давно умерших родственников Вейганд вдруг обнаружил вполне здравствующих. Они располагались почти в центре, точно нарочито привлекая к себе внимание, и общий портрет их был облеплен десятком отдельных, на которых поочередно узнавались все дядья, Рейчел и еще молодой отец, издали которого с легкостью вышло бы спутать с самим Вейгандом. Тот только безразлично хмыкнул на это.
Он был бы рад скорее вернуться к более прельщающему его искусству, однако мозг его, сработав на опережение, прирастил подошвы к полу. Фредерика и Рональда он узнал по характерным векам второго и нервозной даже на холсте улыбке первого, Рейчел отделил как единственную дочь, Вольфганга по очевидному сходству, в весьма крупном, скорее сбитом, чем полном мужчине с под линейку уложенными волосами считал описание Освина, но… оставался еще один портрет. Русый, как Вольфганг, и голубоглазый, как Рональд, он выглядел моложе всех здесь, и все же картину с ним повесили ближе к общему портрету, будто хотели, чтобы всякий, кому взбрело в голову осведомиться о нынешнем состоянии семейного древа, обязательно узнал о нем в первую очередь.
Вейганд коротко потер висок, морщась от забегавших в голове мыслей, старающихся как можно скорее преподнести ему ту наверняка очевидную отгадку, и в попытке рассмотреть лучше чуть подался вперед, едва задевая неустойчивый деревянный пьедестал с какой-то вазой. Та покачнулась, краем описала неровный полукруг и девицей в вальсе упала быстро среагировавшему Вейганду в любовно раскрытые ладони.
– Не урони! – долетело сбоку, не успел холодный расписной фарфор коснуться кожи.
Вейганд мелко вздрогнул, аккуратно поставил вазу там, откуда она так спешила свалиться, и только после вопросительно уставился на замершую чуть вдали от прохода девушку. Из-за контрового света плохо удавалось рассмотреть ее лицо, но даже так было заметно, как напружинилась она от нервов и как поблескивают интересом ее округлившиеся от секундного испуга глаза.