Но он шел не за этим. До ужина Вейганд собирался просидеть в комнате в старых добрых уничижительных подростковых мыслях из-за собственной никчемности, безрассудства, безмозглости и так далее по списку. Когда последний раз это все было с ним? В двенадцать лет, кажется? Да, точно, за пять минут до выписки из больницы. Тогда казалось, что это навсегда осталось там, в палате с ведром, полным окровавленных бинтов и сломанных бритвенных лезвий, воровато позаимствованных из тумбочки соседа по палате, но теперь… Вейганд даже не злился, что спустя столько лет это вернулось – забавно было вновь ненавидеть себя, а не кого-то.
Он знал, что это пройдет, как проходят и все прочие хотя бы на долю секунды вспыхивающие в нем эмоции. Для ненависти к себе в нем тоже не было места – та земля, как и прочие, оказалась утрамбована с солью в то же мгновение, что Вейганд решил, что ребенок не может быть повинен в мерзости и жалкости своих родителей. Так что на этот счет он не волновался. Даже полезно будет встряхнуть себя этим, чтобы поскорей придумать хотя бы первоначальный план действий.
– Информации еще мало, придурок, – самому себе сказал Вейганд, сбрасывая едва не прилипшую к коже рубашку на тахту. – Давай мы еще в первый же день от безысходности потравим здесь всех, как в сраном Джонстауне.
Он фыркнул, прикрывая за собой дверь в ванную. Он пропах не только потом, но и вокзальной пылью с бензиновыми выхлопами, да и волосы после дождя выглядели ужасно, так что было бы неплохо проверить санузел на пригодность сейчас, а не перед сном. К тому же здесь душ принимать было очевидно приятней, нежели дома.
Там, в коморке два на два, еле впихиваясь в громко именующий себя душевой кабиной отсек, хрустящей от налета шторкой с вылинявшими психоделическими дельфинами отгораживающий его от узкой и никогда не закрывающейся до конца из-за стиральной и сушильной машин в углу двери, Вейганд извечно старался ополоснуться как можно быстрее и аккуратнее, чтобы не задеть испещренные глубокими трещинами стены.
Отдельной историей было не задохнуться характерной вонью подохших где-то в замурованных прогнившими кусками ДСП дырах насекомых, хладные трупики которых изредка вымывало на разбитый кафель под ноги. Обычно Вейганд не отличался брезгливостью и равнодушно уступал этой запоздалой похоронной процессии место в слив, однако случались дни, когда помыться нужно было вечером. Для любого другого разница не большая, но Вейганд, однажды чуть не погибший из-за стрельнувшей искрами лампочки, предпочитал довольствоваться светом из необъяснимого своим происхождением крохотного окна в кухню, что располагалось прямо над душевой и в лучшие времена помогало выяснить, нужно ли бежать в кусты местного бомжатника, в уютности своей ничем не уступающего квартире. Но оно не так важно. Окно это, очевидно, мало пропускало натурального света, а желтого электрического – уж тем более. А потому было ужасно противно ощущать, как в полутьме к пятке прибилась очередная многоножка или хрустящий под пальцами жирных таракан.
Вейганд передернул плечами. От одних только воспоминаний к горлу подкатил противный ком, ушедший лишь при звуке закрывающейся полупрозрачной дверцы настоящей душевой. Здесь тараканов можно было не опасаться – вряд ли они бы смогли пробиться через монолитный мрамор стен. Да и думаться о них быстро перестало.
Вода была горячей. Сразу, а не после пятиминутного прогона, целиком состоящего из упреков Реи. Счета и все такое. Как будто Вейганд не вкладывался в оплату коммунальных служб с пятнадцати лет, чтобы ему не выносили мозг. Как будто это не он научил Ганса втыкать шпильку в счетчик, чтобы мотало поменьше. Он даже не обижался – что взять с варваров? Они с радостью кусают кормящую их руку, а после искренне недоумевают, что та пропала. Ох, как хотел бы Вейганд посмотреть на Рею через месяц, когда сумма в брошенном в почтовый ящик уведомлении не изменится, а у нее в кармане вдруг не окажется вкладываемой им половины.
Еще одним открытием стало для него то, что себя, оказывается, можно видеть. Вот прямо видеть и даже не щуриться, чтобы понять, родимое пятно это на плече или грязь. И все же удивление, на секунду обуявшее Вейганда, после отозвалось раздражением. Ведет себя, как кривозубый крестьянин, ей-богу.