В вестибюле зажгли свет. Далекий и тусклый, он окончательно превращал это место в то пугающее сборище фонов для хоррор-игр, что открывается по запросу лиминальных пространств, и будто нарочито подчеркивал жутковатые тени скульптур на мозаичном полу. Может, Вейганд даже испугался бы, не будь здесь анфиладных проходов – с самой библиотеки он прекрасно видел свет из приемного зала со столовой и даже смутно мог разглядеть одну из картин в галерее.
Видел он и то, что семья – казалось ужасно ироничным использовать именно это слово с учетом того, что семьи у Вейганда никогда не было и быть не могло – еще не в полном составе. За столом, вокруг которого носились презабавные лакеи, одеждой и видом своим похожие на героев сразу всех фильмов о прошлых веках, сидели лишь трое, хотя часы показывали уже без пяти семь. Самыми пунктуальными оказались Франциск с другой и явно менее постыдной в его понимании книгой в руках, Рональд с болезненно-красным лицом и Вольфганг, радостно предложивший едва вошедшему Вейганду место подле себя.
– Иногда чувство времени подводит, да? – улыбнулся Вольфганг, похлопывая его по колену. – Если ты очень голоден, можно попросить подать еду сейчас.
– Я могу и сам взять, – пожал плечами Вейганд, оглядев вполовину заставленный аппетитными блюдами стол, и приветственно кивнул отвлекшемуся от книги Франциску.
– Интересные бинты, – мило, но ожидаемо прокомментировал тот, и в глазах его блеснул характерный огонек. – Смотрятся классно.
– Хоть ты будь добр говорить на человеческом языке, – осадил его переставший строить из себя статую Рональд, и по-прежнему безосновательно злой взгляд его вцепился в лицо усмехнувшемуся Вейганду.
– Спасибо, – как ни в чем не бывало проговорил тот, даже не взглянув в сторону Рональда. – Я думал расписать их белой краской потом.
Он постарался улыбнуться коротко, но достаточно искренне, и повнимательней вгляделся Франциску в глаза. Если его не подвело чутье, то должно сработать. Это ведь тоже было их семейной чертой, так? Ненависть к родителям и любовь к искусству – весьма предсказуемое и часто встречаемое сочетание. Стандартный набор, можно сказать. Франциск, если тот набросок в книге принадлежал ему (в чем сомнений практически не было), тоже должен хотя бы подсознательно отметить эту точку пересечения. Эмили, даже если просто тяготела к картинам, наверняка это уже сделала. Не зря же спрашивала, рисует ли Вейганд. Такие совпадения – хорошее подспорье для будущего приятельства для них и возможной выгоды для него.
– Краска же впитается в ткань и потускнеет, – недоуменно протянул Франциск, тоже мало обращая внимания на слова отца. – Нужны специальные маркеры. Я так однажды с джинсами облажался, пришлось выкинуть.
– Франциск, я, кажется, ясно выразился.
– Я спрошу у тебя про фирму маркеров позже, ладно? – усмехнулся Вейганд и заговорщицки понизил шепот. – Когда не будет этого сраного душнилы рядом.
Франциск забавно фыркнул и прикрыл рот пухлой ладонью, точно бы старался скрыть смех от явно ничего не понимающего Рональда. Вейганд мельком улыбнулся в кулак. Франциск выглядел совершеннейшим ребенком, и это на одно лишь мгновение отозвалось внутри чем-то… странным.
Пришлось немало покопаться в себе, чтобы отыскать название этому ощущению. Похожее Вейганд испытывал последние два года, когда смотрел на всех прочих детей. Короткий импульс, приводящий в действие иголку меж ребер. Практически невидимый всполох потерявшего свое истинное пристанище желания защитить и отгородить от агрессии и несправедливости внешнего мира. Инстинкт, наличие которого он, выросший в безотцовщине, рьяно отрицал.
Интересно… Вольфганг чувствовал это же, когда на него смотрел? Или спустя столько лет в нем уже не осталось места для отцовских чувств, полностью вымещенных осознанием бесконечной вины? Хотел бы Вейганд знать. Не для того, чтобы лучше понять Вольфганга, а для того, чтобы узнать – грозит ли это ему самому.