– О чем они говорили? – грубо спросил Рональд у оглядывающего приемный зал Вольфганга.
– О живописи.
– Что смешного может быть в живописи?
– Твое абсолютное ее непонимание. – Он закатил глаза и подбадривающе улыбнулся фыркнувшему Вейганду. – Какая разница, Рон? Продолжай пускать слюни на марлина и не порть детям настроение.
– Кто бы о моем настроении подумал, – проворчал Рональд, постукивая пальцами по столу, и недобро зыркнул в сторону выстроившейся у стенки прислуги. – Я не ел с обеда, а теперь битый час вынужден глазеть на еду. Просто неприлично так опаздывать!
– Кто бы говорил о приличиях, mon ami.
Вейганд быстро глянул на напрягшегося Рональда и удивленно привстал, выцепляя из тени вестибюля чуть пошатывающегося Фредерика. Тот так широко улыбался, что от вида его щеки заболели у всех.
– А этот язык вы нечеловеческим не считаете? – многозначительно спросил Вейганд по-английски, чуть ухмыляясь.
– Он что, нагрубить успел? Не обращай внимания. Он просто злится, что ничего не понимает. Ведь кое-кто в Оксфорде выбрал сраный испанский вместо немецкого, да, Рон? – перебил Фредерик, порывисто складывая локти на плечи Рональду, и издевательски дыхнул ему очевидным даже издали перегаром прямо в ухо.
А после, вальяжно усаживаясь рядом с братом, жестом подозвал лакея к оскорбительно пустому бокалу и с характерной для опьянения смешливостью продолжил:
– Больно уж он тебе пригодился. Я все думал, хоть какую симпатичную испанку трахнешь, а что по итогу? При всем уважении, Франциск, но твои соотечественницы хуже немок. Ой! – Фредерик с трехкратно преувеличенной стыдливостью схватился за помятый лацкан пиджака там, где должно было быть сердце, и уставился на Вейганда масляным взглядом округлившихся глаз. – Ну то есть немки тоже не плохи, не подумай. Просто рожи у них – матерь божья…
– Фред, – оборвал предпочетший не развязывать конфликт Вольфганг.
– Молчу.
Фредерик выставил вперед руки и чуть качнулся на стуле, едва не снеся подливающего ему вино лакея. Франциск снова прикрылся ладонью. Рональд только закатил глаза и что-то невнятно пробурчал. Вейганд, подавив желание повторить все это вместе, тихо обратился к Вольфгангу:
– Он всегда такой?
– Только когда трезвый, – снова ворвался Фредерик. В этот раз на абсолютно ужасном немецком. – Можешь обращаться ко мне. Я, в отличие от этого идиота, учил сразу два языка.
– Ты учил их в пабах, Фред, это не считается.
Вольфганг устало вздохнул и тоже подозвал к себе ходячую бутылку, что Вейганд успел про себя обозвать Слепым – у парня была гетерохромия, и голубой глаз его на фоне второго, карего, казался незрячим.
– Считается, если я могу говорить на нем. Кое-кто каждую пару посещал и итоговый балл выдрачивал, а теперь и двух слов не свяжет, только свое жалкое «на английском, пожалуйста» вставлять и может. – Фредерик скривился и тут же перескочил на родной язык, сгибаясь в три погибели через пустой стул и тыча в брата пальцем. – Да, я говорю о тебе, Рон. Только не красней, опять с сердцем сляжешь. Мать раньше времени помрет от переживаний. Не жалко, конечно, но из-за такого как ты умирать – настоящий позор, ей-богу.
Вейганд схватился за бокал Вольфганга раньше и под всепонимающий взгляд процедил мелкий глоток вина. Нужно было сохранять ясность ума до последней секунды, но просто грехом было не выпить после таких откровений. Вейганд все ждал, что Рональд что-то ответит, но тот лишь продолжил сверлить гневным взглядом стол, окончательно складывая о себе мнение.
Такой огромный и внушительный, а на деле – та самая мизерная собачонка, что может только гавкать. Хотя даже этого Рональд, видно, делать не умел. Интересно, Рейчел это уже раскусила? Наверняка да. А пыталась ли конфронтировать его в открытую, чтобы увести титул? Вейганд на досуге поглядел правила пэрств и теперь не сомневался, что большинство новоявленных родственников приехали не столько ради матери, сколько ради цирка, наверняка случающегося каждую семейную встречу.
И теперь, зная, что на самое главное наследство объявлен конкурс, Вейганд был заинтригован куда больше изначального. Чего не отнять у англичан, так это способности к сюжетным ходам. Наверняка ведь догадывались, что такое будет происходить если не в каждой первой, то в каждой второй аристократической семье уж точно, но все равно приняли закон, по которому женщина может стать хранительницей титула в обход прочих претендентов. Презабавно. Особенно с учетом того, что с обоими возможными будущими обладателями этого самого титула Вейганд собирался подружиться в течение этой недели.