– У нас не каждый вечер так, – будто в оправдание проговорил ему раскрасневшийся от неловкости Франциск.
– А жаль! – Фредерик аж в ладоши хлопнул и стал ерзать на стуле с ожесточенностью страдающего от глистов пса. – Давайте начнем уже, я есть хочу.
– Есть или выпить? – послышалось со стороны вестибюля эхом.
Вейганд снова привстал, но в этот раз полутьма куда более услужливо вырисовала грузные очертания Освина. Все-таки Фредерик был прав. И либо портрет неумело приукрасил действительность, либо время оказалось столь нещадно. Может, даже все одновременно.
– Второе больше, но боюсь не успеть первое после тебя, милый. – Фредерик лучезарно улыбнулся и почти залпом осушил второй бокал подряд. – Ты ж все со стола в первую же минуту сметаешь, как ведро помойное.
– И я тебя очень люблю.
Освин потрепал его по смятому плечу, гигантским шлагбаумом разделяя двух братьев, и успел что-то шепнуть побледневшему как смерть Слепому, прежде чем Фредерик придумал ответ:
– Каждый раз, когда говоришь это, вспоминай, что матушка сочла меня на три процента более нужным сыном, чем тебя.
– Надолго ли?
– Никто не переписывает завещания в последний момент, глупый. У меня карт-бланш.
– Поглядим.
На этом их нелепая перепалка завершилась. Вольфганг вновь вздохнул и отпил немного вина. Франциск через сторонние руки отправил книгу на один из длинных комодов с подносами. Рональд облегченно обмяк, перестав краем глаза ежесекундно ловить непрерывные мельтешения Фредерика. А молчаливо наблюдающий за этим представлением Вейганд наконец уверился, что за кислостью вина от последнего несет не другим алкоголем, а сладковатым ароматом травки.
Внимание его, быстро рассеявшееся после недавнего наблюдения, практически тут же привлек Освин. Взгляд его был далек от того, каким одаривал Вейганда Рональд в саду, и все же приятным его назвать язык не поворачивался. Если Рональд, очевидно опасаясь абсолютно любых посягательств на свое право наследования, с первых секунд распознал в Вейганде очередного врага, то для Освина он был сродни зудящему под ухом комару – такой же противный и раздражающий одним лишь фактом своего существования.
Вейганд понял это сразу же, стоило им схлестнуться взглядами, но вопреки ожиданиям поморщившегося Освина натянул приветливую улыбку, привстал и дружелюбно подал ему ладонь.
– Вы Освин? Приятно познакомиться.
– Не могу сказать того же.
– Освин!
Он показательно проигнорировал как руку, так и попытку Вольфганга вмешаться в назревающий конфликт. Лишь после, когда повисшая над столом тишина всеобщего осуждения задавила его необъятное самолюбие, злостно выплюнул:
– Что? Я не собираюсь зубоскалить твоему ублюдку. Не нужно было его вообще сюда привозить – гнил бы дальше в своей жалкой стране и не позорил семью.
– Лучше бы тебе…
Вольфганг, вовремя схваченный Вейгандом за пиджак, опасно оскалился, после короткой паузы пропустил парочку нелицеприятных определений для брата на валлийском и принялся глушить вино дальше, время от времени стреляя злобными взглядами в сторону довольного Освина. Франциск в отвращении поморщился и скрипнул стулом, подальше отодвигаясь от него. Фредерик вовсю был занят войной с укатившейся от тарелки горошиной.
Рональд же тихо откашлялся и якобы незаметно пихнул Освина под столом ногой. Он наверняка был согласен с каждым его словом, однако считал необходимым если не молчать, то не опускаться на столь жалкий уровень вот так, в открытую. Не только в этой ситуации, подумалось Вейганду, но и во всех прочих – именно слоганы «быть выше этого» и «всегда держать лицо» когда-то в прошлом задавили в Рональде зачатки словесной самообороны. Иногда он, вероятно, не выдерживал, и Вейганду очень хотелось бы знать, что именно тогда случается. Подобные Рональду люди обычно не сильны в беседах и предпочитают действовать нелепыми хитростями, как подвальные крысеныши.