– Как и ее мамаша, – вставил отец.
– Рональд! Не можешь уговорить ребенка, так хоть будь добр не накручивать его попусту. Ему с этой «мамашей» жить под одной крышей.
– Мне тоже, между прочим.
– Боже…
Колетт нервно пригладила распушившиеся кудри и, поняв наконец, что с Рональдом говорить не о чем, снова обратилась к сыну:
– Послушай, может, помимо Эмили приедет кто-нибудь из дочерей Вольфганга. Они же милые, помнишь?
– Да, но… Может, хотя бы не на три месяца, а? Недели хватит.
– Не хватит! – Рональд встал как вкопанный. – Как ты не понимаешь, Франциск, это… Другого шанса уже не будет!
– Почему? Бабушка вроде не при смерти.
Франциск нахмурился, глядя в побледневшее лицо Колетт. Рональд только облегченно выдохнул и махнул рукой, мол, разбираться будешь сама, и шумно опустился на диван.
– Вы же... – Франциск отпрянул от Колетт к окну и прижал задрожавшие руки к груди. – Нет, скажи, что это неправда!
– Мы не знаем, Франциск, но скорее всего…
– Скорее всего она не доживет до конца лета, – оборвал Рональд, не желая тратить время на долгие разглагольствования. – Мы не хотели тебе говорить, потому что твоя мать решила, будто это разрушит твою хрупкую душевную организацию. Ну а теперь, раз ты догадался, собирай чертов чемодан.
Он еще раз махнул рукой, как прислугу выгоняя его из собственной гостиной, и достал телефон. Франциск был до того поражен, что и не подумал настоять на своем и послушно завернул в отделенную тюлем арку. Колетт, мало разборчиво, но оттого не менее грозно бросившая что-то мужу в упрек, поспешила за сыном.
Комната его больше походила на библиотеку – вдоль стен сплошные шкафы, с единственным лишь зазором для портрета Ростана в крупной рамке, и скромная двуместная латунная кровать под ней, более прочего подчеркивающая стремление хозяина квартиры хоть на мгновение возвратиться в прошлое с его сверкающим золотом Версалем и королем-солнцем. Даже книги, в избытке находящиеся не только на полках, но и в каждом углу, датировались настолько страшно далекими цифрами, что дышать на них было боязно.
На деревянном подоконнике глубоко посаженного арочного окна с подстеленной под низ шелковой скатертью стояла большая клетка с белоснежным какаду, тут же радостно зачирикавшим при виде хозяина. Франциск купил его всего три года назад и с тех пор ревностно старался доказать маме, что способен заботиться о ком-то помимо себя. И пусть изначальный спор был вовсе о другом, с надуманной задачей этой он справлялся отлично. Порою Колетт даже радовалась, что сын ее вечно находит в словах оппонента что-то свое, ведь после переезда из Авиньона птица стала его единственной отдушиной в этой ужасно надменной и изворотливой столичной жизни.
Франциск и мечтать о таком не мог, когда жил с отцом в его невероятно дорогом и столь же безвкусном доме – три неровно составленные друг на друга стеклянные коробки с такими скудными интерьерами и ярким светом, что в комнатах впору было проводить хирургические операции. Даже замок в Англси прельщал его больше. А это, если знать его мрачность, холодность и английскую скупость, приравнивалось к настоящему чуду – долгие годы Франциск думал, что нет ничего хуже того места.
– Но… все же было хорошо, когда мы виделись с ней в прошлый раз, – все повторял он шепотом, не глядя вырывая из комода под линейку сложенные джемпера и разноцветные поло.
– Пожилые люди очень уязвимы, Франциск. То, что ты и твои сверстники переносят с легкостью, может сильно сказаться на организме в возрасте. А Моргана недавно болела, помнишь? Обычная простуда, но кто знает, что она за собой повлекла.
Франциск заторможено кивнул и все еще дрожащими руками попытался уложить вещи в чемодан. Колетт, аккуратно пригладив сыну завившиеся пуще прежнего волосы, оттеснила его к окну и занялась сборами сама.
– Не расстраивайся раньше времени, – подытожила она чуть погодя. – Мы не знаем наверняка, все может обойтись.
Франциск еще раз кивнул и, приподняв тихо лязгнувшую задвижку клетки, стал поглаживать усевшуюся на предплечье птицу. Она его тоже успокаивала, пусть успокоение это и не было похоже на то, что дарили Колетт и архитектура. Раздражение и волнение отступали, потому что Франциск боялся навредить какаду, как боятся задеть ненароком в запале спора родители своих детей.