Видел Вейганд и Вольфганга, без задней мысли обрекшего его на девятнадцать лет мучений наедине с человеком, для которого смерть родного сына была бы высшим благом. Как наивно было думать, что после такого можно стать отцом. У Вейганда не было ни отца, ни матери. Первого – с рождения. Второй – уже семь лет. Может, тогда, в начале, это и звучало печально, но сейчас он считал иначе. Как там говорил его соотечественник, именем которого все эти ублюдки наверняка мысленно называют его? Никого не любить – величайший дар? Что-то такое. Вейганд знал это лучше всего на свете, поскольку два года назад дар этот безвозвратно потерял. А вместе с ним и остатки того человеческого, что еще углями теплилось в нем после больницы.
Как бы ни разгорались те жалкие угольки в начале, холодная рациональность взяла верх. Вольфганг был еще одним из них и не более. И то детское, отвратительное желание понять, простить и привязаться дворовой шавкой, должно было сгинуть как можно скорее.
Вейганд допил вино. В нем уже не оставалось того дневного раздражения на себя. Теперь точно знал, кому и за что он желает отомстить. Как знал и то, что заветный план у него очень скоро появится. Но для начала нужно было хотя бы протрезветь.
12
Удивительным для Вейганда было обнаружить себя посреди постели – он точно помнил, что всю ночь сквозь сон вертелся, как веретено. Голова чуть пульсировала характерной для похмелья мигренью, а в глаза бил противный солнечный луч. Вейганд поморщился и стал усиленно тереть лицо.
Дома он частенько падал, когда в очередном из беспокойных снов пытался отбрехаться от ударов или угнаться за все ускользающей Реей. Даже нагромождение коробок, быстро приспособленных под тумбочку, не спасало – Вейганд пару раз чуть не свернул себе шею, укатываясь прямо на угол. После было решено ставить коробки в ноги, чтобы отделываться синяками. Ну, или спать на полу.
Несколько раз Вейганд прибегал и к этому способу (быстро отметшемуся после фингала от незапланированной встречи с ножкой стола), так что экспертно мог оценить разницу между нынешним матрасом и его полным отсутствием. А заодно напомнить себе, отчего разницу эту знает. Точнее – из-за кого. Иначе день начинался слишком хорошо, а Вейганд считал, что отныне не должен расслабляться.
Вероятно, эта максималистская установка весьма быстро его покинет, но пока срабатывало.
Не успел Вейганд и подумать об окончательном подъеме, как в дверь аккуратно, но настойчиво постучали. В ответ на воцарившуюся следом тишину он что-то нечленораздельно гаркнул – сам не понял по-немецки или по-английски, – и только после столь ранний гость соизволил войти.
Ховард сиял не хуже солнца за окном. Пожалуй, отделался малой кровью после вчерашнего, подумалось Вейганду. Иначе бы не лыбился ему так. Или это у них по регламенту положено? Скорее всего так. И все же улыбка казалась ему вполне искренней.
– Доброго дня, сэр Штурц, – достаточно громко проговорил Ховард, оставаясь на приемлемой дистанции от постели. – Хорошо, что вы уже проснулись. Желаете сделать это время стандартным для пробуждения?
– Стандартным?
Вейганд повел бровью. Ховард звучал как робот из фильмов с космическими кораблями и прочей хренью. Это забавило и пугало одновременно.
– Да, в таком случае я – или кто-то иной с такими же полномочиями – стану поднимать вас в это время.
– А сам я не могу?
Вейганд еще раз вскинул бровь и ухмыльнулся краешком губ. Стоило бы рассказать Моргане о таком технологическом новшестве, как будильник.
– Это не… – Ховард мимолетно нахмурился, словно сталкивался с подобным впервые. – Простите, вы, верно, не очень поняли. Дело не только в пробуждении, сэр Штурц. Необходимо приготовить завтрак, место, прислугу и… Оставим пока это. Думаю, вы поняли. Так как насчет времени?