– Почему ты взял красные карандаши вместо обычных?
– Обычные тоже взял. Но с красными удобней потом переносить все в графику. Вообще-то, именно для этого они мне и нужны. В остальном с ними мороки не оберешься – права на ошибку практически нет, а работа даже после заливки выглядит грязно, сколько тон не снимай. С синими та же проблема.
Вейганд пожал плечами. А Франциск удивился еще больше.
– Ты рисуешь в графике?
– На заказ, да. А так на бумаге люблю. Она, знаешь…
– Ощущается приятней?
– Да. Как с книгами. Электронную тоже можно читать, но наибольшее удовольствие получаешь от бумажной.
Франциск улыбнулся. Вейганд ответил тем же. Может, этот парень и не умеет рисовать, но хорошо понимает, что к чему.
Вейганд прошелся чуть вперед и с консультацией по большей части поддакивающего на его разъяснения разницы Франциска выбрал еще и акрил с маслом и пастелью. Оставалось набрать принадлежностей по минимуму и можно идти на второй круг, сорокой сметая все, что блестит.
– Давно ты этим занимаешься? – спросил Франциск, рассматривая шутливо набросанный Вейгандом портрет запропастившейся Эмили на пробнике для маркерных ручек.
– С детства. Или ты прям про обучение? Тогда лет десять.
– Ходил на какие-то курсы?
– Вроде того. Сначала у нас были занятия для детей работающих родителей, где я сидел до самой ночи с преподавательницей, которая неплохо умела рисовать, а потом… Ну, напротив моей школы было училище, и я туда сбегал.
– Сбегал?
Вейганд, едва не выронив набор с кистями, не сдержал смешок – до того потешно удивился Франциск. Наивное летнее дитя.
– Да, с бесполезных уроков. Пробирался в толпе, а потом шкерился по углам и делал вид, что ученик. Ну, меня быстро раскусили, конечно. Но не выгнали. Долгая история, полная моего бесконечного обаяния и сердобольности преподавателей. – Он делано важно нахохлился. – Денег у меня на обучения не было, но было рвение и умение выпросить у других принадлежности. Потом, правда, попросили приносить хотя бы их, но… Ладно, это правда долго. А ты сам разве не ходил на какие-нибудь курсы? Ну, во Франции. У вас же там прямо-таки раздолье.
– Нет, у меня слишком много учебы. – Франциск печально нахмурился, перебирая крыло из маркеров. – Пришлось выбирать между подготовкой к консерватории и этим.
– А что за консерватория-то? Ну, ты играешь на чем-то или…
– Пою. Оперу.
– Ничего себе.
– Да брось, я выгляжу как типичный оперный певец. Ну, сейчас не совсем, но лет через десять стану толще килограмм на пятнадцать – и вылитый.
Он тихо рассмеялся тем самым смехом, присущим всем людям с комплексами. Так, будто подначивал – видишь, я могу над этим шутить, твои издевки надо мной не властны. Вейганд хмыкнул. Как часто смеялись другие, что он стал делать это сам?
– А сам не занимаешься? А то я видел портрет у тебя в книге…
– Что? Ты… Блин. Он ужасен, я знаю. Мне давно следовало заменить его фотографией.
У Франциска забегали глаза. Вейганд, хоть и был солидарен с его словами, поддакивать не стал. На ранних этапах любое излишне грубое слово может сломать тот проклюнувшийся стебелек тяги к творчеству. Путь до условного Рембрандта всегда лежит через тернии перекошенных лиц на портретах и убогих натюрмортов с заваленным построением.
– Я не успел разглядеть там ужасности, – хмыкнул Вейганд.
– Ну конечно. Я мучился с ним четыре часа, а он все равно вышел хуже, чем твой набросок на той бумажке.
Франциск дергано покачал головой и горько усмехнулся. Чему он завидовал? Что выбрал наверняка дорогущие курсы по вокалу вместо художественных? Значит, не так уж и хотел. Вейганд едва сдержал фырканье. Будь у него только возможности… Черт, да он бы из мастерских не вылезал.
– Если хочешь, я могу позаниматься с тобой. Учитель из меня хреновый, но по основам поднатаскать могу.
Заодно приучит слушаться. Вейганд улыбнулся лишь краешком губ. Франциск и так до ужаса ведомый, но лишняя пара наручников никогда не помешает. К тому же Вейганду было решительно нечем заняться на досуге. Теперь, когда он все же решил взять перерыв в своих метаниях.