Улыбка ее стала еще шире, и блеснувшие в тени помады виниры показались клыками. Эмили затравленно осклабилась в ответ и осторожно отпрянула, лишь мельком глядя в сторону даже не пошевелившегося отца.
Мебель. Он был ею всегда, сколько Эмили себя помнила, и останется таковой до конца своих дней. И даже сейчас, пока она печально наблюдала за уплывающей цивилизацией за окном машины, он только и дожидался, когда сможет вернуться в родную среду стульев и кресел, слившись на их фоне так, что никто из случайных визитеров и не вспомнит о его присутствии.
Порою даже Эмили не вспоминала.
Она с самого начала знала, что мать не даст ей спуску в этом деле. Она ненавидела ездить в Англси так же, как и дочь, но все же игра, начатая ею немногим больше сорока лет назад, вот-вот должна была подойти к концу, и пропустить его было бы ужасным оскорблением. Проигрыш убил бы ее. А пиррова победа погубила бы всех остальных. И Эмили больше всего боялась, что произойдет это не вследствие, а в процессе.
И все-таки она не имела права соглашаться сразу. Это бы подвергло ее такому же позору, как и отказ. Больше, чем непокорность, ее мать не любила слабость.
И это, пожалуй, было их фамильной чертой.
4
– …Объявляешься через столько лет и тут же собираешься забрать его из Херде? Да ему поступать в этом году!
Ногу свело судорогой. Брякнули составленные в ведро пыльные банки. Вейганд вытянулся и замер, не смея даже вдохнуть. Сердце гулко забилось в затылке. Пауза затянулась.
За хлипкой стеной балкона изредка скрипели половицы. Легкой, почти бесшумной поступью Рея ходила от стены к стене и что-то неразборчиво причитала. Гость, десятью минутами ранее перешагнувший порог многоквартирного дома на Адмиральштрассе и поспешно скрывшийся в самой дальней комнате, молчал.
Вейганд не успел рассмотреть его лица. Слишком поздно выглянул из обшарпанной ванной. Даже спины толком не разобрал. Видел только шелковый жилет поверх белой рубашки и блеснувшие часы. Показалось, что они дорогие. По крайней мере дороже тех, что носили Рея и Ганс.
Вейганд поджал губы, краем глаза наблюдая за похоронной процессией на кладбище напротив дома. Окантовка гроба блестела почти так же, как часы у незнакомца.
Нужно было успеть раньше. Вейганд застал лишь окончание ссоры и теперь терялся в догадках. Он, разумеется, прекрасно понял, что этот человек – кем бы он ни был – собирается забрать именно его, но… Куда? Зачем? Почему? Это не давало ему покоя. Как и то, как резко и нездорово побледнела Рея, подгонявшая незнакомца в спину.
– Убирайся, – наконец проговорила она, и Вейганд едва успел прильнуть ухом к стене. – Если бы ты действительно хотел того, о чем говоришь, то приехал бы гораздо раньше. А сейчас ни мне, ни ему нет до тебя никакого дела.
– Позволь его хотя бы увидеть. Если он сам так скажет – я уйду. Обещаю.
Вейганд задумчиво нахмурился. Прекрасный выговор, замечательные интонации, ни одного проглоченного звука. Иностранец. Зачем бы за ним приезжать иностранцу?
Со стороны кладбища долетели обрывочные всхлипывания. Какая-то женщина в истерике припала к сверкающему гробу. Вейганд поморщился и поменял положение, всматриваясь теперь в громоздкие силуэты гостиной за посеревшим тюлем.
– Зачем он тебе нужен? – Рея вздохнула. – Забудь про него.
Губы дрогнули против воли. Он уже слышал эти слова. Не от Реи, но к ней. Ганс говорил это очень, очень давно, и тогда Вейганд считал это самым большим в мире предательством. Теперь… теперь только улыбался. Это даже казалось ему милым – то, с какой уверенностью и искренностью Рея это советует. На ней же сработало.
– Забыть?
Скрипнули половицы. Иностранец вскочил. Рея снова вздохнула. Вейганд плотнее прижался ухом к загаженной мухами стене.
– Как я могу забыть? Он мой сын.
Вейганд отпрянул. Далекий ритм стучал у него теперь под гландами. Это не походило на волнение, но все равно отдавалось в виски пульсацией мигрени. Казалось, будто что-то очень важное начинает просачиваться у него меж пальцев и утекать в небытие. Вейганд сжал кулаки.
Ему не нравились эти ощущения, но за всю его жизнь это был уже второй такой раз. Словно… Словно ему могло принадлежать что-то очень важное, но он упустил. И пусть его вины здесь не было, других объектов для порицания не находилось.