Кора сегодня сидела не в саду, а за волшебным образом выросшим прямо посреди квадриги столиком, и читала всю ту же книгу. Теперь обложка ее была повернута нужным ракурсом, так что Вейганд без труда сумел разобрать название: «Греческие мифы».
Сначала он не понял причин такой резкой перемены локации, однако после поднял взгляд на лес и… обомлел. По всему саду, сгрудившись в крохотные клокочущие группы, были разбросаны жабы. Вейганд поглядел на небо, словно ожидал найти там разводящего руками фараона, извиняющегося за свою оплошность перед евреями.
– Один заказ для леди Персефоны, – отчеканил Вейганд, вытягиваясь по стойке смирно рядом с опущенным подносом. Кора мимолетно улыбнулась.
– Благодарю, лорд Аид.
Она изящно откинула прядь вьющихся от стоящей в воздухе влаги волос и отложила книгу. Вейганд всего секунду смущенно потупился и, дождавшись приглашающей отмашки, как можно более вальяжно уселся на свободный стул.
– Я бы лучше примерил на себя роль Ареса, – сказал он, хотя предложенный бог его более чем устраивал.
– В таком случае вам нужно заиметь любовные отношения с женой родственника.
Кора лукаво улыбнулась, не глядя отщипывая от граната. Вейганд ухмыльнулся.
– Роберт подойдет?
Только-только проклюнувшийся росток невинного флирта придавило подошвой жесткости, в ту секунду сверкнувшей в каждой черте некогда мягкого женского лица. Вейганд чуть втянул щеки и клацнул по ним зубами. Он подтвердил свою гипотезу, но какой ценой?
– Надо бы спросить у него, но не думаю, что он теперь ответит, – с напускным равнодушием произнесла Кора, но опасная улыбка ее выдала. Вейганд пошел на попятную.
– Простите. Я… не подумал, что эта шутка вас заденет. Не умею вовремя сдержать язык за зубами. Мне жаль.
– Шутка вполне удачная. – Кора повела бровью. Зеленые глаза ее блеснули разочарованием. – И вовсе меня не задевает. Но не советую повторять ее при Моргане.
– Потому что Роберт – ее любимец?
– Отныне ее любимец Рональд. И вам стоит это запомнить, чтобы не нарываться на неприятности. Вроде похищения маленького маркиза на целый день ради своих плебейских желаний. Рональд не любит, когда не может что-то контролировать. Особенно если это «что-то» – малыш Франциск.
Кора снова улыбнулась, и снова это больше было похоже на оскал. Она подначивала его. Не к ссоре – казалось немыслимым всерьез спорить в таком обществе, – но к вежливой конфронтации. Вейганд только хмыкнул:
– Да, мои желания плебейские, но я имею на них полное право. Какое мне дело до того, что не любит Рональд?
– Статус любимца неминуемо оборачивает большой властью. Вы не учили историю? Прогнетесь под изменчивый мир и, может, вас не вышвырнут из этого замка, когда пробьет нужный час. Ну, понимаете.
Кора легким движением руки указала куда-то в сторону дома и коротко приложилась к вермуту. Вейганд краем глаза заметил мельтешение в вестибюле и притих до тех пор, пока оставивший ему завтрак лакей не скрылся в коридорах.
– Меня уже вышвырнули. Девятнадцать лет назад.
В лязгающем голосе его просквозило то, чего меньше всего хотелось демонстрировать на людях. Обида. Та самая обида, что временами колола Вейганду пальцы и превращала его в брошенного всеми мальчишку в пустой больничной палате. Будь у него отец… набрал бы он себе ванну из кипятка?
– Задайте себе вопрос – почему? Незаконнорожденные появляются нередко, но как часто они оказываются… в вашем положении? Забытые и брошенные на произвол судьбы. Ненужные. Жалкие. Озлобленные. Полные жаждой… отмщения.
Голос Коры становился все жестче, пока не стал почти металлическим. Сама она подалась вперед, укладывая локти на стол, и в потемневших глазах ее Вейганд разглядел собственное погрубевшее лицо.
– Вы же желаете отомстить, Вейганд? Есть в вас эта крохотная капля яда, прижигающая вас изнутри каждый раз, когда вы смотрите, как эти снобы пируют и веселятся, точно нет на их совести ни одной загубленной жизни? Или, может, вы всерьез любите своего отца? – Кора осклабилась, и резцы ее стали похожи на два вампирских клыка. Вопреки всем правилам выглядело это… красиво. – Чувствуете это… сыновье тепло, когда он глядит на вас, точно не пропадал столько лет? Или то, что вы ощущаете, скорее ближе к… ненависти?