– В пиджаках ты похож на толстого пингвина, – будто мимоходом фыркнула Эмили и продолжила вырисовывать силуэт. Вейганд едва успел спрятать улыбку. – И я не имела в виду прямо-таки настоящий камзол. Я сделаю современную вариацию – покороче и менее вычурную, чем у «Дольче» в этом году.
Франциск насупился и с надеждой поглядел на Вейганда. Тот только пожал плечами. Если Эмили что-то решила, то вставать поперек не имеет смысла. Да и хорошо будет, если не одному ему придется изображать ходячий манекен.
– Не переживай, – подбодрил Вейганд. – Ты будешь выглядеть отлично. И все сразу поймут, что ты оперный певец!
Франциск закатил глаза и швырнулся в него пустой бутылкой, и Вейганд, хохоча, едва успел увернуться.
Ему самому был обещан костюм на манер прошлого столетия, однако в детали Эмили вдаваться не стала, как можно скорее выпроваживая всех из комнаты, чтобы заняться работой. Франциск, пробубнив что-то про предательство, со скорбным видом зашагал в столовую, а Вейганд шмыгнул к себе.
Уже ставшие привычными в своей ленивости дни, притормозив на злосчастных выходных, степенно двинулись вперед, к блистательному и пугающему слову «бал», что дамокловым мечом висело над ближайшей субботой.
Вейганд по-прежнему натаскивал Франциска по рисунку, хоть место занятий их из-за обильных дождей окончательно передислоцировалось в дом, заметно уступающий в подходящей атмосфере. По-прежнему завтракал с Корой в те недолгие похожие предобеденные часы и изредка помогал Эмили с одеждой. Последнее, правда, самой Эмили вовсе не признавалось, и все действия Вейганда упирались в понятие «мешаться под руками». Он не особо обижался. В конце концов ему тоже в новинку было не ненавидеть кого-то.
Да и само это чувство – ненависть – все реже откликалось в нем теми крупными гроздьями, что обильно проклевывались еще на прошлой неделе. Этот разросшийся внутри сад отнюдь не завял, нет. Он все еще был там, и Вейганд без труда мог его отыскать, когда за ужинами глядел на родственников, когда сталкивался с ними же в лабиринте замка, когда понимал, что в планах своих все еще упирается в тупик…
Но случалось то все реже. Чаще дни свои Вейганд проводил с Франциском и Эмили, Вольфгангом, Прией, Корой и Леонардом, а к ним – и в особенности к последнему – ненависти ощущать не получалось. Вейганд не сказал бы, что чувства его ровно противоположны ей, но, как казалось ему самому, это было от того, что он сам не понимал всех тех эмоций, что испытывал в эту неделю. Он мог попытаться угадать, но в самом деле лишь отбрехивался. Ему не нравился этот сумбур, это странное, отличное от апатии ощущение… чего-то. Даже не так. Не чего-то, а чего-либо.
Это сбивало с толку. Но вовсе не значило, что Вейганд забыл о былых намерениях.
– Ты еще помнишь про матч? – спросил во вторник Вольфганг, заглянув на самопальный урок по портрету в галерею.
– Естественно! – Вейганд, в который раз забраковав перекошенный набросок Франциска, мельком улыбнулся. – Мы поедем точно ко времени или раньше?
– Второе. Я… хотел пригласить тебя в кафе или вроде того. На твой выбор.
– Я бы выбрал бар, но перед футболом это гиблое место. Так что, может, просто покажешь мне окрестности? А то я в Англии уже вторую неделю, а дальше местного паба и «Энфилда» нос не совал.
– Конечно.
Вольфганг широко улыбнулся, потрепал его по плечу и, отвесив комплименты обеим непутевым репродукциям «Прозерпины», ушел отвечать на очередной звонок. Последние дни он телефон из рук почти не выпускал – оказалось, что вести бизнес удаленно не такая уж и простая задачка, даже если перед отъездом делегировать практически все обязанности.
А еще Вейганд не сказал бы, что постоянная занятость Вольфганга как-то сильно его радовала.
– Он выглядит счастливым, – проговорил Франциск, стоило ему скрыться за дверями сада.
– Это удивительно?
Вейганд хмыкнул, пододвинул одолженный из столовой стул обратно к походному мольберту и недовольно стал тарабанить пальцами по тысячу раз перерисованному носу. Давно пора была признать – полупрофили давались ему просто ужасно.
– Ну… да.
Франциск окинул его недоуменным взглядом, точно Вейганд должен был знать всю биографию человека, с которым познакомился две недели назад. Кажется, свою оплошность он осознал довольно скоро и потому поспешил добавить: