Наедине их Вейганд оставил минут через десять, сославшись на неотложные дела. Он с напускной строгостью наказал Франциску после предъявить ему портрет для разбора ошибок, в два счета сложил мольберт и спешно исчез в коридорах.
Дела у него действительно были. И идеальное время для них выдалось именно сейчас, когда в кабинет стянулись Моргана с Анхелой и Ховардом. Последний укоризненно глянул на застывшего изваянием Слепого, но тактично промолчал, скрываясь за массивной дверью, загадку замка которой Вейганду предстояло решить не ранее, чем до конца недели. Но не это было его делами.
Все были заняты проблемой с той фермой, так что этаж прислуги на время освободился, и у Вейганда была отличная возможность отыскать комнаты с баками и коробками отравы, что таскала бедная Прия. Вейганд потратил практически всю ночь на то, чтобы разобраться в системе автоматического полива, так что упускать такой замечательный шанс вовсе не собирался.
Вейганд не знал, на какую частоту отрегулирован полив, так что шалость его могла аукнуться много позже предполагаемого. Но от этого и веселей. По пути к дальней лестнице он заглянул в сад убедиться, что горшок с обожаемыми каллами стоит на полу, чтобы выдвижные спринклеры (пришлось немало времени возиться в саду под предлогом прогулки, чтобы отследить их местоположение) влажными облачками своими задели и их, а после со спокойной душой двинулся на мертвенно пустой цокольный этаж.
И лишь маленькое смоляное сокровище, упрятанное в некогда наполненную цепочками банку из-под чипсов, могло выдать его причастность к будущей трагедии.
С поездкой на футбол в среду выдалось туго.
Вейганд встал раньше всех, не в силах совладать с нервным мандражом, смутно знакомым ему с того единственного раза, когда удалось побывать на матче «Боруссии», и долго бродил по безжизненному замку, в утренних сумерках выглядящему еще более мрачным и пугающим.
Сад стоял нетронутым. Виноградные лозы плелись вокруг деревянных шпалер, ярко пахли цветы, не до конца еще раскрытыми бутонами пытаясь дотянуться до только-только выглянувшего солнца в переливах стеклянного купола. Личный трон маркизы Англси стоял пустым. Идиллия, нарушать которую теперь, не имея перед глазами нестерпимо красной тряпки, казалось крамолой.
И все же Вейганд заставил себя вздернуть подбородок. Он не мог тягаться с Морганой. Это он понимал даже через призму юношеского максимализма. Но та пакость его была тем же, чем были подброшенные в постель клопы – жестом отчаяния, а не хитрости. Но он хотел насолить ей хоть чем-то.
Это было очень… рискованно. Его могли заметить в любую минуту – когда он пробирался в рабочие помещения, когда скитался по углам, выискивая среди залежей крысиной отравы пестициды, когда шумел в бойлерной, пытаясь вскарабкаться по лестнице так, чтобы высыпать порошок в воду, а не себе в лицо. Да и уходить было тяжеловато – его всего колотило, как тогда, после разговора с Бирмингемом, и ноги не слушались. Вейганд пару раз позорно споткнулся на лестнице и проторчал распластанным на ступенях уйму времени, вслушиваясь в каждый чих по ту сторону, чтобы не выдать себя живущим в том крыле Фредерику или Рональду. А итоге его едва не засекла вышедшая из комнаты горничная. Спасся Вейганд лишь отсутствием фонаря на лестничном закутке.
Теперь, сутки спустя, все это казалось таким далеким. Важность собственных переживаний померкла, страх улетучился, порыв иссяк. Ненависть улеглась, затаилась среди пышных виноградных лоз. Вейганд оглядел сад последний раз, бросил сочувствующий взгляд на каллы и ушел.
Вольфганга он отыскал по наводке хлопочущего Ховарда. В комнате, где он никогда до этого не бывал. Она была самой дальней по коридору и выглядела инородной среди все прочих в замке: мрачный мрамор на стенах сменился на нечто вроде панелей, исчезли тяжелые гардины, освобождая место лучам разом просветлевшего солнца, аскетизм стался типичной для загородных особняков меблировкой. Вейганд сначала даже не поверил, что все это в действительности существует – так разителен был контраст.
Сам Вольфганг напомнил ему заказные портреты богачей прошлых веков. Разодетый в укороченный шлафрок, он с чашкой кофе и книгой сидел в кресле у окна и строил до того карикатурно-задумчивое лицо, что захотелось рассмеяться. И все же Вейганд стоически сдержался и шагнул ближе, краем глаза поглядывая на расписанную золотом обложку труда Макиавелли.