Вейганд всплеснул руками и принялся наворачивать круги по комнате, как беспокойный зверь в клетке. Вольфганг стоял недвижимо, и только красные глаза его, в точности похожие на те, что взирали на эту неприглядную сцену с холста, напоминали, что он не статуя.
– Может, кому-то и повезло с родителями, но не в этой «семье» уже точно, – продолжил Вейганд, и клокочущее в висках сердце все ближе толкало его к пропасти. – Всем здесь плевать на своих детей. Одна лепит из дочери подобие себя, даже не замечая, что ломает. Второй без призрения в сторону сына и поглядеть не может, а ты… Где ты был, когда я захлебывался кровью в ванной?! Где ты был, когда я думал, что лучше умереть, чем изо дня в день убеждаться в том, что даже собственной матери не нужен? Нянчился с дочерями? Трахался со своей новой женой? Прекрасно!
Он болезненно оскалился, ожесточенно зарылся пальцами в волосы и впился в кожу. Лицо характерно подрагивало, как всегда в приступы ярости, по обыкновению заканчивающиеся молчаливыми избиениями подушки. Теперь же Вейганд впервые ощутил эти остроты злорадства, перечный привкус надрыва и терпкость сожаления о собственных словах. Он знал, что должен был заткнуться, сдать назад и снова лыбиться здесь всем, чтобы выполнить хоть часть задуманного, но то расплескивающееся с каждым новым звуком мазохистское удовольствие захватило его целиком.
Вольфганг по-прежнему не двигался и все больше напоминал Люцифера с картины. Не хватало только карикатурной слезы вдоль переносицы. Он выглядел оскорбленным, подавленным, зашуганным. Разочарованным. Но не злым. В нем не было и капли ярости, которой пышал сейчас Вейганд.
– Что? Я больше не похож на тот выдуманный тобой образ пай-мальчика, бедного брошенного сыночка, при первой возможности бросающегося в ноги богатого папочки? – Он тихо и коротко, но оттого еще более пугающе рассмеялся и шагнул ближе. – Ты привез домой греческий огонь, Вольфганг. Выкинь меня на улицу прямо сейчас, чтобы не пожалеть потом.
Вольфганг молчал, и только цепкий взгляд его впивался раскрасневшемуся Вейганду в лицо. Тот пытался отдышаться. Сердце колотилось так же гулко, как при встрече с Бирмингемом, а ноги и руки тряслись как тогда, в бойлерной. Все это было зря. Болтающийся в кармане ключ стоило выкинуть в Темзу. Бутон, что сох в коробке, отправится в мусорку. На те деньги, что он перевел себе на карту, можно доехать домой.
– Я соберу вещи, – сказал Вейганд после продолжительного молчания. Если Вольфганг не возразил, значит нечем. – У меня есть немного денег на билет, так что можешь продолжить… не знаю, читать Макиавелли.
Он усмехнулся, махнул рукой и пошел к шкафу. Щеки снова стали багроветь от стыда. Это выглядело дешевой манипуляцией, но Вейганд в действительности бы уехал, наплевав на все, что произошло с ним за эти две недели. Это тоже станет далеким и чужим, как больница. Но от нее в напоминание остались шрамы, а от замка… Набор юного художника и неумелые наброски Франциска в папке. Не то, от чего невозможно избавиться.
– Не думаю, что Рея пустит тебя назад, – сказал Вольфганг, когда Вейганд принялся складывать футболки. Голос его оказался бесцветным и сухим как наждачка.
Вейганд замер лишь на мгновение. А после понимающе кивнул. Она наверняка закатила вечеринку, когда он уехал, и за это время уже успела его окончательно похоронить. Так что та земля была выжжена и утрамбована солью.
– Ладно. – Вейганд пожал плечами. – Парочка ночей на вокзале еще никого не убила.
– Это глупо, Вейганд.
– Как и твои отцовский амбиции, Вольфганг.
Они было схлестнулись взглядами, но Вольфганг тут же отступил. Вейганд же даже насладиться победой не мог. Внутри все сжималось от осознания собственной дурости, а в горле бился тот самый знакомый ком. Это было почти комично – как он второй раз наступил на одни и те же грабли. И разница между ударами по лбу была едва ли в пять минут. Но еще более стыдно, чем продолжать этот спектакль, было отступить.
Вейганду хотелось, чтобы Вольфганг что-нибудь сказал. Даже… не «что-нибудь», а нечто конкретное: что принимает его и таким, злобным и взъерошенным, что будет любить его, даже если тот зашуганный оборванец, выпускающий обломанные коготки только в самые патовые моменты, никогда не появится вновь. Вейганду хотелось убедиться, что та безусловная родительская любовь, которой он не испытывал ни в одно из мгновений своей жизни, – не выдумка избалованных судьбой придурков. А еще хотелось верить, что он хотя бы немного, но ее достоин.