Те жалкие ошметки маленького брошенного Вейганда внутри ненадолго слиплись и, кажется, устроили пиршество.
– Как насчет начать с этого? – предложил Вольфганг, не глядя укладывая пальцы на шероховатые шрамы. – И желательно не здесь, а у меня. Тут немного… энергетика плохая.
Вейганду ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Сейчас, когда этот странный тип, двумя неделями ранее назвавшийся его отцом, разбередил в нем то, что было похоронено глубоко и надолго многие лета назад, хотелось рассказать ему вообще все, чтобы хоть ненадолго продлить то ощущение никогда не виданной им детскости, что сковало ему все конечности.
И ровно поэтому через каких-то пять минут Вейганд, поудобней устроившись на тахте у изножья кровати с небольшим бокалом до ужаса невкусного виски, начал:
– История долгая, на самом деле…
– У нас много времени, – подбодрил Вольфганг.
– Серьезно?
Вейганд усмехнулся, краем глаза поглядывая на забытый на постели телефон. Вольфганг же только пожал плечами, не глядя дотянулся до него и одной кнопкой отрезал возможные раздражители. Благодарная улыбка появилась сама собой. Стало приятно, что он предпочел его болтовню наверняка до невозможности важной работе.
– Мне, в общем, было двенадцать, – продолжил Вейганд, нервно перебирая пальцы. В горле чуть пересохло, когда до него наконец дошло, о чем именно он собрался тут рассказывать. – Лауре тогда было совсем немного лет, так что все внимание уделяли ей, а я просто… Не сказать, чтобы до меня и до этого дело было, но тогда я ощутил это острее всего…
Пожалуй, дело было не только в Лауре. Она поневоле стала катализатором того, что зрело в нем все те двенадцать лет. Оно бы выплеснулось и позднее, когда Вейганд вступил бы в пору гормональных перестроек. Типичный для того возраста подростковый бунт столкнулся бы с никак не изменившейся в своем поведении Реей, и открытая истина, быть может, сломала бы его еще сильней.
Такова природа, которую Вейганд имел несчастье испытать сегодня же – детям для подтверждения родительской любви нужно выкидывать фортели. И если те не утопают в осуждении и упреках, то дело гладко: бунт стихает, подросток выводит ядреную краску с волос, отказывается от идеи бить партак и продолжает жить обычной жизнью. Если же нет… получается кто-то вроде Вейганда – ходячая ядерная бомба с издевательски хлипкой системой защиты.
Но тогда, в двенадцать, он ею не был. Тогда он был просто ребенком, искренне недоумевающим, отчего же родная мать может не заговаривать с ним неделями. Может, он сделал что-то не так? Может, он…
– Нет, – оборвал его разглагольствования Вольфганг и крепко сжал подрагивающую от напряжения руку. – С тобой все было в порядке, Вейганд. И я очень надеюсь, что ты это понимаешь. Ты прекрасный ребенок и не заслуживал такого отношения.
Вейганд взглянул на него, как на инопланетянина. Он – прекрасный ребенок? Лучше уж поверить, что масонское правительство в самом деле существует. И все же он бы солгал, скажи, что слышать это было неприятно.
– Это правда, – сказал Вольфганг, заприметив на его побледневшем лице недоверие. – Сам посмотри: ты великолепно рисуешь, замечательно ладишь с детьми вроде Лауры, самостоятельный, чистоплотный и…
Он что-то еще сказал, но Вейганд плохо расслышал. Странная пульсация в его голове ненадолго заглушила всякие звуки. Тот маленький ребенок внутри него ликовал, разом услышав то, в чем нуждался долгие и долгие годы. Это была лишь одна сцена, но Вейганд чувствовал, как все внутри подобралось. Вольфганг, еще несколькими днями ранее занимающий в его личном рейтинге ублюдков не самую последнюю строчку, вдруг исчез оттуда вовсе.
– Прости, что я прервал, – проговорил он после, привлекая раскрасневшегося Вейганда за плечи. – Просто подумал, что стоит сказать. Давно хотел, но вот так просто заявиться к тебе в комнату и вывалить информацию о том, чтобы ты замечательный, было бы… странновато. Для меня – нет, разумеется, я сам по себе странный, если ты еще не заметил. Но вы, сэр ледяная глыба, могли и послать меня куда подальше с такими откровениями.
– Мог бы, – тихо хохотнул Вейганд, кивая. – Но спасибо. Необычно такое слышать.
– Да. – Лицо Вольфганга на секунду почернело, точно от ярости. – Напомни дать Рее подзатыльник, как поедем в Дортмунд на матч. Я обычно женщин не бью – кодекс чести и все такое, – но она заслужила.