– Зачем бить, когда можно…
Вейганд запнулся и потер покрасневшую щеку. Не стоило об этом заикаться. Ой не стоило…
– Помешать слабительное в еду?
Вольфганг широко улыбнулся выражению искреннего недоумения на его лице, а после и вовсе рассмеялся, уворачиваясь от несильных тычков. Вейганд был до того поражен, что забыл вести себя подобающе, а не как ребенок. Хотя… может, и к лучшему.
– Как ты?..
– Да брось, ваше поколение не самое хитрое, что бы вы там ни думали о себе. Я сам эту шалость раз сорок за жизнь проворачивал. На Рейчел наговариваю, конечно, но тут все не без греха. Не удивлюсь, если по замку еще остались заначки из таблеток – я их так прятал, что сам потом найти не мог. Как белка.
Он снова улыбнулся и пригладил Вейганду взъерошенные волосы. Тот успел ухватиться за его ладонь и сжал ее обеими руками, притягивая почти к самой груди, где сердце билось похлеще ездового скакуна на манеже.
– Я поищу, – пообещал Вейганд и тихо пискнул от неожиданности, когда Вольфганг снова его обнял. Последний раз он столько кого-то трогал, когда дрался с укравшим его дневник бугаем на школьных задворках.
– Поищи. – Вольфганг довольно кивнул и коротко поцеловал его в макушку. – Если найдешь – я поговорю кое с кем на кухне, и один ужин пройдет чуть веселее обычного.
Он подмигнул ему, подлил еще виски и предложил продолжить рассказ. Заметно убавившееся беспокойство в Вейганде больше не стягивало глотку. А тот двенадцатилетний мальчишка, так отчаянно хотевший привлечь внимание хоть чем-то, затих и уютно свернулся калачиком у отца под боком.
Ему действительно стало легче, пусть сейчас, успокоившись, Вейганд и стал бы это отрицать до потери пульса. Было приятно, что Вольфганг так участвует во всем этом – берет его за руку в нужные моменты, сочувствующе кивает и ругается на чертову Рею на своем непонятном языке так, словно именно его она бросила в больнице после неудачной попытки суицида. А потому к поездке в Ливерпуль Вейганд был готов куда больше, чем в начале дня.
Вольфганг сам вел машину, отказавшись от настоятельно предлагаемого Морганой водителя. Так что пути вышло прогуляться по городу, перекусить на разукрашенном всеми цветами радуги фудтраке, обсудить любимые команды и все такое прочее, что видел Вейганд в фильмах про семейные отношения. Впервые в жизни он чувствовал себя рядом с родителем, а не просто сторонним человеком, и осознание этого отзывалось в нем куда более длительными удовольствием и восхищением, чем обычно.
Перед самим матчем Вейганд с двадцать минут вертелся возле стендов с мерчем у стадиона. В то мгновение совершенно забылось, что АПЛ он даже не интересуется, а потому желание обвешаться всевозможной атрибутикой взлетело до небес. Хорошо, что Вольфганг сумел отговорить его изображать из себя рождественскую елку, так что на трибуны Вейганд отправился только с шарфом.
Он предполагал, что нынешние места будут несколько лучше тех, на которых он варился в прошлый раз, однако не думал, что разница окажется столь огромна. Тогда, в Дортмунде, он стоял (в самом деле ему полагалось сидеть, но какому-то ребенку стало плохо, так что он уступил место) за самыми воротами и как килька в бочке толкался с подвыпившими мужиками криминального вида. Это нисколько не испортило ему впечатления, поскольку в один из голевых моментов Ройс сходу влетел прямо во вражескую сетку, оказавшись на невообразимо малом расстоянии. Если до этого Вейганд и был недоволен, то после просто не переставал лыбиться.
Теперь нужные места находились в премиум зоне, расположенной вдоль длинной полосы поля, куда пускали задолго до основного потока, так что Вейганд имел возможность вдоволь насмотреться на непривычно пустые трибуны. Он выглядел, пожалуй, как впервые вышедший на прогулку щенок – суетился и дрожал от нетерпения, все оглядываясь на шагающего рядом поводыря. Тот только улыбался и попеременно махал кому-то с прочих мест. Вейганд предполагал, что это кто-то из коллег или вроде того.
Усевшись, он с упоением следил за мельтешением хлынувшей на стадион толпы, издали смотрящейся в точности муравьиной фермой. Ферма эта гудела и топала, и общий гул ее нарастал до тех пор, пока не стало звенеть в ушах. Вейганд в ожидании стал теребить наброшенный на плечи шарф, удачно спасающий от обеденной английской прохлады. Вольфганг рядом обошелся кожаной курткой, делающей его сразу на десять лет моложе. Если бы не седина в висках, Вейганд сам бы принял его за брата.