- Сбили «мессершмитт» и «юнкерс»... - дрожащим голосом произнесла Мира, затем шагнула навстречу лётчику. - А наши? Our? Наши как? Все вернулись? Where is Smith?
- Суетится, сучка... Слышишь, Борь, англичане для неё - «наши»! Подумаешь, прибьют твоего Сми-и-ита. Импортных ещё до хрена, танцуй под любого за помаду.
На этот раз Кухаренко окончательно перегнул палку. Сафонов обернулся как ужаленный.
- Товарищ старший лейтенант, чтоб больше от тебя я этого не слышал! Нам с британцами воевать крылом к крылу! И Миру не трогай. Если она выбрала Смита, это её дело. Ещё раз кулаки распустишь, отправлю под арест. Понял?
- Ну, извини, Боря.
- А я не понял!
До нарушителя спокойствия начало доходить.
- Виноват... Так точно, товарищ капитан!
Наконец показался Смит, с виду - целёхонький. Мира, не скрываясь, побежала к нему. Остановилась метрах в двух...
От созерцания этой слишком откровенной сцены Кузнецова оторвал возбуждённый голос радиста:
- Товарищ генерал-майор авиации! Радиограмма. «Юнкерс» в 49-м квадрате.
- Не уймутся, гады. Мало им... - командующий снял фуражку и пригладил седой стриженый ёжик. - Один - значит, разведчик. Рамсботтом! Мира, скажи ему: отправить пару на перехват. Борис! Вот отличный повод проверить себя на «харрикейнах». Бери ведомого и лети с британцами.
- Есть!
По пути к стоянкам капитана догнал Кухаренко. На широкой крестьянской физиономии лётчика отражалась борьба чувств. Здравый смысл подсказывал - сегодня лучше не отсвечивать после «подвигов» и нагоняев, но свербело... Обратился по всей форме:
- Товарищ капитан, разрешите с вами?
- Отставить. Сам полечу, с англичанами. Ведомым Адонкина возьму.
- Почему?
- Потому что Смит - наш товарищ.
- Товарищ? Англичанин Смит нам товарищ?!
- У него отец - простой рабочий. Погиб от немецкой бомбы год назад. Мать едва концы с концами сводит. А ты... - Сафонов скривился и передразнил: - «Империали-ист»... Только и норовишь, дубина стоеросовая, ему кулаком в морду заехать. Стрельнешь ещё в хвост.
- Я ж не знал... Борис Феоктистыч... Товарищ капитан! Обещаю слетать без самодурства в воздухе.
Не получилось. Кухаренко угодил в опалу, которая закончилась очень быстро, когда стряслась беда - не от немецких снарядов и бомб, а где её меньше всего ожидали.
Однажды пилот газанул на земле для проверки мотора, удерживая тормоза. Самолёт поднял хвост, воздушный винт ударил о лёд и разлетелся на мелкие щепки. Сафонов велел техникам садиться верхом у киля для противовеса, и буквально на следующий день один из британцев взлетел с седоком позади кабины...
«Харрикейн» ушёл свечой вверх, через секунду рухнул на хвост от потери скорости. Лётчика собирали в госпитале по кускам, техника спасти не удалось.
От трибунала Сафонова спасло лишь то, что он ещё формально не вступил в должность комполка, за самолёты и экипажи отвечал винд-коммандер. Арестовывать главу миссии союзников никому и в голову не пришло.
Притихший Кухаренко на фоне этого происшествия смотрелся безобидным шалуном. Его допустили до полётов.
В воздух поднимались каждый погожий день. «Вэг» Хоу, однажды выбравшись из истребителя, гордо поднял три пальца - он в Арктике завалил третьего «гунна». Уже не носился по аэродрому как шальной. Просто - работа.
Октябрь принёс настоящие холода, не столько низкую температуру, сколько резкий пронизывающий ветер. Отношения между англичанами и русскими, наоборот, потеплели. Даже многозначительные взгляды офицеров-особистов не сдерживали. Людей из двух таких разных стран объединило общее северное небо.
Вечера становились длиннее. Кто-то из британцев умудрился притащить в клуб настоящую шотландскую волынку. Неужели спрятал её в кокпите «харрикейна», когда гнали машины с авианосца на Ваенгу? Никто так и не узнал.
Русские учили иностранцев своим песням. Одна через годы станет гимном северных лётчиков (автор Олег Неменок):
Отпусти тормоза, и земля на мгновенье замрёт.
А потом, оттолкнувшись, растает в рассветной дали.
И внимая всем сердцем ожившему слову - полёт,
Оставляем внизу притяжение старушки Земли.
В ясную погоду Мира, можно сказать, летала вместе со всеми - до самой посадки неотлучно сидела около радиста. Как и в тот день, когда в воздух поднялась четвёрка из двух пар - Хоу, Смита, Сафонова и Кухаренко. Монморанси чинно ждал снаружи. Бедный пёс привык и к стуже, и к тому, что хозяин гораздо больше времени уделяет не ему, а тёмноволосой женщине.
Кузнецов глянул на часы - скоро стемнеет. Можно было уже дать команду о возвращении на Ваенгу, когда в репродукторе услышал голос Хоу: