— То самое? — спросил господин Фонтен.
— Д-д-а-а, — выдохнул миллионер.
После «современных» изделий, которые господин Бенои находил восхитительными, он несколько свысока отнесся к принесенному ожерелью. Но господин Фонтен отнюдь не проявлял высокомерия. Он-то знал цену пятидесяти одному камню, составлявшему его: почти все без дефектов, чистой воды и одинаковые по размеру, великолепно подобраны друг к дружке, образуя безукоризненный каскад. При своем сравнительно скромном виде этот ансамбль стоил дороже, чем три предыдущих колье, где с помощью всевозможных ухищрений скрывались многочисленные мелкие изъяны в камнях. Прибегая к различным техническим терминам, которых заслуживал столь разумный выбор, господин Фонтен сказал об этом господину Жерардену, одобрительно кивавшему головой. Он говорил о «плоскости», о «гранях», о «фальце», обращал внимание на то, что бриллиант в центре весит не
меньше шести карат, он демонстрировал его высоту, его основание. «Чем более глубок камень, тем больше он переливается, играет на свету». Он отмечал размеры колье: сорок сантиметров, «обхват шеи, подчеркнуто скромно и в то же время нарядно», он достал ожерелье из футляра, чтобы продемонстрировать на самом себе, как оно будет смотреться, и проделал это так стремительно, что не показался смешным. Он предложил воспользоваться лупой, чтобы лучше разглядеть платиновую оправу, ее шатоны, ее сеточку... Следуя законам безупречной честности, он показал на некоторых бриллиантах черные точечки, почти невидимые невооруженным глазом.
— Без них, — заметил он, — подобное ожерелье стоило бы больше миллиона!
— А... с ними? — спросил господин Жерарден.
Фонтен-сын изящно вскинул голову, спокойно одобряюще взглянул на него.
— Двести пятьдесят.
Он увидел, как у господина Жерардена задвигалось адамово яблоко, как расширились зрачки за стеклами пенсне.
— Еще три месяца назад, — добавил Фонтен, — за вещь подобного качества мы потребовали бы триста.
— Двести пятьдесят тысяч, — медленно повторил господин Жерарден.
Однако он решился взять в руки ожерелье. Это являлось лучшим доказательством того, что он не сможет устоять перед соблазном. Голос господина Фонтена сделался еще более проникновенным, еще более убедительным. Короче, десять минут спустя дело сладилось. Было решено, что юный ювелир на следующий день в девять часов утра сам принесет драгоценную вещь господину Жерардену в его резиденцию на площади Согласия, где ему и будет уплачена вся сумма денег.
— Итак, с завтрашнего дня я буду уже экс-миллионер! — прошептал господин Жерарден, направляясь в компании с господином Бенои к Вандомской площади. — Я прекрасно сознаю, что мои маленькие покупки на этой неделе уже несколько пощипали мой выигрыш. Но выложить сразу такую сумму...
Господин Бенои ничего не ответил, поскольку был такого же мнения. В то же время он признавал, что подобный способ действий выдает натуру достаточно неординарную. «Вот никогда бы не поверил, — подумал он. — Воистину человек странное животное». Он решил запомнить это суждение, чтобы вместе с подробным рассказом о посещении ювелира предложить его вниманию господина Мортимера. Однако господин Жерарден продолжал развивать свою мысль:
— В такой фирме, как фирма Фонтен, нечего и надеяться, что сможешь провернуть выгодное дельце, нет. Они слишком хорошо знают цену вещам! Но зато можешь быть уверен, что тебя не обворуют. А это, видите ли, имеет свои преимущества...
— Совершенно справедливо, господин Жерарден, — ответил господин Бенои. — Очень справедливо.
«И в самом деле, этот провинциал, — сказал он самому себе, — потрясающий тип».
На следующий день, с восьми часов утра, господин Жерарден уже хлопотал в своей гостиной вокруг двух чемоданов. От помощи горничной он отказался, предпочитая сам уложить свои костюмы, свое белье, это неоспоримое свидетельство его нового положения. Все его поведение говорило о том, что он доволен и счастлив. Если бы господин Бенои, стоя в коридоре, приник глазом к замочной скважине (никогда ни за что нельзя поручиться), он догадался бы, что господин Жерарден уже предвкушает свой приезд в Ниццу, видит себя прогуливающимся по Английскому бульвару, такому, каким он изображен на цветных открытках, и главное — главное! — склоняющимся над гордым аристократическим затылком, пытаясь с трогательной неловкостью застегнуть маленькую защелку бриллиантового ожерелья.
В девять часов раздался телефонный звонок. Господин Жерарден поспешил в спальню.