Мне не хотелось сейчас делиться сомнениями с Костиком. Ведь это письмо не ему, а мне. Но, в общем-то, он тоже причастен к письму.
Его уши, его память, его голос… Какие бы самые-самые слова я мог узнать, если бы не Костик с его особым уменьем?
– А что она говорила про какие-то слова?
– Она же написала, – сказал Костик. – Ты их поймешь, когда она скажет.
– А вдруг не пойму?
– Поймешь, – повторил он. – Ты смекалистый.
– Да не в смекалке дело! – произнес я громче, чем нужно. – В душе…
Ты знаешь, Костик, что такое душа?
– Знаю, – сказал он уверенно. – Поповские штучки. Так Кирялыч в интернате повторял.
– Дурак твой Кирялыч! Ты лучше у теть-Дуни спроси.
– Так она же верующая.
– И я верующий. Ну и что?
– С каких это пор? – удивился Костик. – Теть-Дуня научила?
Я промолчал. Надо бы ответить, что никто меня не учил. Это все
Зоенька. Она появилась, и вдруг я понял, что Бог есть. Кто может из этой помойки святые слова произнести? Кто может Шурочку собой заслонить? Кто может других утешать, когда тебя саму ниже пола опустили?
– Послушай, Костик! – сказал я. – Я напишу. Завтра напишу. А ты иди и спи.
Костик уполз, а я еще долго лежал и думал о Зоеньке. Я тогда не мог знать, что она тоже в другом конце вагона не спит, тоже обо мне думает.
12
Наутро девочки заявили, что будут выступать для поселковых. Хотят показать концерт в благодарность за приношения. Мелюзга, которая день-деньской вертелась у вагончика, тут же разнесла необычную весть по округе, и к вечеру у колючки собрались жители поселка. Пришли все, кто мог придти. Как сказали бы в театре, свободных мест в зале не было.
Ближе всех, прямо на траве, утыкаясь носами в изгородь, восседала шумная ребятня. Мужички были, как обычно, под хмельком, густо дымили махрой за спинами своих жен, которые – нам это показалось чудным, – насколько сумели, все принарядились. Будто к ним взаправду приехал городской театр.
И не готовились мы, а получилось складно. Первыми выступили Зоя с
Шурочкой. Негромко, но слаженно они спели две песни. Одну грустную, про тонкую рябину, которая не может перебраться к дубу. Не для меня ли Зоя придумала эту песню? Но была еще вторая, тоже про любовь, где добрый молодец находит свою отраду в высоком терему.
Зайду я к милой в терем и брошусь в ноги к ней…
Была бы только ночка да ночка потемней!
Была бы только тройка
Да тройка порезвей!
А концерт между тем продолжался.
Шабан, всем на удивление, сбацал, по его выражению, цыганочку, а
Костик изобразил утро в деревне: петухи поют, коровы мычат, птицы пересвистываются – воробьи, скворчики, кукушка… А в конце соловьем засвистал, защелкал, да так заливисто, что все захлопали. О том, что
Костик мастак по деревьям да по гнездам лазать, мы знали, а вот что умеет птичьи трели выводить, не знали. Да и многого, как оказалось, мы до сих пор не знали друг о друге.
Теть-Дуню попросили тоже спеть, у нее своих песен хоть отбавляй. Не меньше, чем у знаменитых там на радио Ольги Ковалевой или Лидии
Руслановой. В поселке даже слух прошел, что в эшелоне сама Русланова в ссылку едет. И хоть слух не подтвердился, все хотели слышать, как поет наша теть-Дуня.
Сперва она отнекивалась, но потом сразу согласилась и запела “Долю”, мы ее наизусть знали.
Ой, ты, доля, моя доля, доля горькая моя!
И зачем же, злая доля, до Сибири довела?
Не за пьянство, за буянство,
Не за ночной-дневной грабеж,
Стороны своей лишился
За крестьянский труд честной…
Женщины за проволокой громко завздыхали, даже нам было слыхать.
Песня-то не только про нашу, но и про их жизнь. И теть-Дуня к концу, вот уж чего мы никогда не видели, даже слезу пустила, и слушатели стали тереть глаза.
А настроение выправилось с выступлением мальков. Собравшись кучкой, они выдали, проорав на весь поселок знаменитую блатную песенку “Гоп со смыком”. Но, правда, слова были другие.
Гоп со смыком – это буду я,
Гитлер-Риббентроп – мои друзья,
Вместе грабим и воруем,
Вместе плачем и тоскуем,
Вместе ожидает нас петля…
Да! Да!
И хоть песенка народу пришлась по душе, особенно про Гитлера, которого ожидает петля, но в центре внимания оказалась теть-Дуня.
Женщины не хотели расходиться, и все допытывались у теть-Дуни, откуда она родом, куда подевалась родня, как ее занесло в этот вагончик и где научилась так складно петь.
– Так мы все из одного края, – ответила вместо нее одна из поселковых женщин. Вздохнув, она добавила, что они из того края, которого уже нет.
– И не будет, – подсказала другая, но с оглядкой. – Захотим, так возвращаться все равно некуда…
Перебивая друг друга, женщины поведали, как их загребли на так называемый “трудовой фронт”. Тут они перешли на шепот, хотя кругом никого и не было. “Везли, – говорят, – как вас, в товарняках, выгрузили в лесу, приказали строить жилье да вкалывать. Кому на руднике, а кому лес валить… И всем, понятно, без права отлучки”. И уж совсем тихохонько подробности про тех, кто, не дай Бог, сбежит и кого поймают… Того враз “тройкой” осудят за саботаж али за дезертирство и “садют по-настоящему”. А могут еще дать и “вышку”.
Вот недавно в газетах прописали…
Тут какая-то из бабенок заметила, что сторонний человек приближается
(это был Петька-придурок), и уж нарочито громко заговорили о концерте, который был здесь для них, как свет в окошке. И дальше, отчего поселок так прозывается. С работы приходят, а уже полночь, вот и придумали прозываться Полуночным. Люди дивятся: бараки, рудник, тайга, а имя-то особенное.
В ту же ночь, после концерта, услышали мы сквозь сон возле вагона голоса. Похоже, как раньше, только не было в голосах прежнего остервенения. Снова застучало, зазвенело о камень железо, лопаты и кайлы, а когда утром высыпали на привычный уже, истертый ногами пятачок, вдруг обнаружили, что никакой колючки вокруг нас нет. И столбов нет. Все сняли и унесли.
Концерт стал открытием не только для поселковых, но и для нас самих.
Удивили Костик и Шабан. Но слышней, чем песни теть-Дуни, прозвучали для меня голоса двух сестренок. Особенно вторая песенка, которая про
“тройку”. Не она ли была посланием, о котором предупреждала Зоя?
Терем ли, вагончик ли… Но уж точно темная ночка, когда можно, как в песне, ускакать куда-нибудь подальше. Эта песня, ее слова прострелили меня насквозь.
Весь день я бродил вблизи сестер, хотел найти подтверждение своей догадке. Но не было ни одного ответного взгляда, даже легкого внимания. Сестры сами по себе, а я сам по себе.
Когда повели нас с Шабаном вечером на очередной бал, вдруг услышал я из какого-то вагона пение. Я даже не сразу сообразил, что это наш немчик Ван-Ваныч рулады выдает. А пел он по-немецки не больше не меньше, как русскую народную песню про Стеньку Разина… Как там:
“Из-за острова на стрежень, на простор речной волны…” Это сперва я так подумал, что “Из-за острова на стрежень”, а потом разобрал: слова-то звучат другие. И вот какие:
Как дела идут, Антоша? Как живете без меня?
Я здесь заперт, но не плачу: кормят, поят, что еще…
Не только я, наш Петька-придурок тоже прислушался, хмыкнул довольно:
– Во-о! Немчура… А какие песенки-то поет!
– Про Стеньку Разина… – на всякий случай подхватил я.
– Я и говорю. Вражина, а знает, что петь!..
– Знает! Знает!
Ван-Ваныч между тем свой концерт продолжил, голос его звучал из вагона, как по радио. Только слова были для одного меня.
Но без вас я тут скучаю и не знаю, что нас ждет,
Может, лагерь, может, шахта, но скорей бы был конец…
– Баста! – сказал Петька-недоносок. – Радио закончилось! – И посмотрел на меня. Может, в моем лице уловил что-то, что внушило ему подозрение.
– Пусть поет, – попросил я. – Кому он мешает?