– Он же к нам пришел от Глотыча, – продолжал я убеждать. Не только ее, но и самого себя. – И потом… Мне кажется, он неопасный… Да?
Зоя смотрела на дверь. Я подумал, что сейчас я верил ей больше, чем себе.
– Тогда что? Тогда открываем?
Зоя поцеловала меня в губы, решив на всякий случай проститься. Не до конца, значит, верила, что беды не будет. Но шагнула к дверям и решительно отодвинула засов.
– Входите! – крикнула и снова села, глядя не мигая на дверь.
И я повторил вслед за ней с такой же интонацией:
– Мы открыты! Открыты!
Чужие ноги застучали по нашему крыльцу, наискось со скрипом отворилась убогая дверца, и на пороге встал, чуть пригибаясь, человек с бородой.
Нет, бороду мы разглядели потом. Сперва увидели темную согнутую фигуру в проеме дверцы и почему-то сапоги. Потом стали видны борода и зимняя ушанка… Это летом-то! Лицо в сумраке зимовья показалось нам старообразным. Уже потом, на улице, смогли разглядеть, что гость никак не стар, скорей даже молод. Голубые на выкате глаза и чуть подмороженные, с краснотой щеки, частью скрытые той же бородой. А когда, войдя в помещение, мужик снял шапку, обнаружилась густая, чуть курчавая шевелюра.
Мы продолжали сидеть. Наверное, нам казалось, что так безопаснее.
Потом-то я понял, что опасность является вовсе не так, а куда прозаичней… Но страшней.
А человек, сразу загромоздив собой пространство избушки, продолжал стоять, молча вглядываясь в нас сверху вниз. Медленно опустился на пол и расположился напротив нас, опершись спиной о печку. Мне даже почудилось, что печка чуть подвинулась назад.
– Вот, – заключил удовлетворенно, – вы и есть.
– Кто мы? – спросила Зоя, не вызывающе, но излишне резко. Я понял, что она еще трусит. И бородач это понял.
Спокойно произнес:
– Вы – это вы… Такими вас и представлял.
И снова нас разглядывал. Впрочем, недолго.
– Вас ищут, братцы. Пока ищут в деревне. Но шарили уже вдоль путей…
И сюда доберутся… Завтра… Но могут и сегодня…
Он обвел глазами наше жилище, видимо, оценив про себя порядок, который мы тут навели.
– Здесь оно, конечно… крыша, все такое… Но вам тикать надо!
– А вы… Как вы нас нашли? – поинтересовалась Зоя, смягчив тон.
Он ухмыльнулся: вопрос был детский.
– Про вас уже объявление дали… Сбежали опасные преступники, за поимку награда там, прочее. Смекнул, где этих опасных преступников искать… Нашел…
– Вы, правда, охотник? – спросил я, чтобы переменить тему. О преступниках при Зое говорить не хотелось. Чего зазря трепать нервы?
Она и так в ужасе, что придется возвращаться в вагончик.
Бородач оживился.
– Охотник… Но особенный. Я за камешками охочусь. Меня тут каждая собака знает.
Я вдруг вспомнил, как однажды одна из Кать рассказывала про какого-то местного старателя: в одиночку по горам бродит, самоцветы ищет, а зовут его Васька-серьга… Катя, что помоложе, определила: чудик. А старшая не согласилась и поправила на свой лад: чудотворный – вот он какой!
Я ничего тогда из этого разговора не разобрал, но история запомнилась. Я спросил:
– Васька-серьга?
Он усмехнулся, неторопливо наклонил вправо голову, стала видна огромная серебряная серьга кольцом в левом ухе.
– И так зовут, и по-другому… Васька-хитник – во как!
– Хищник?
– Ну да. По здешнему-то – хитник.
– А вы, правда…хищник? – спросила Зоя.
Гость как бы мельком, однако зацепился взглядом за Зою, покачал головой.
– В одиночку побродишь – озвереешь, это правда. Но среди зверья-то безопасней, барышня, чем среди этих… человекоподобных… Какие вас ищут!
Он еще раз окинул взором жилье и предложил пойти на волю. Тут хоть и не дует, но на воле просторней… Да и видней.
Я тогда не понял, что он хотел видеть. Однако мы вышли. Погода была сумеречная, но теплая, как перед дождем. Мы вскипятили на костре чай с брусничными листьями, а гость достал из брезентовой дорожной сумки хлеб, яйца, огурцы, а из обрывка вафельного полотенца извлек кусок оленины. Острым самодельным ножом с деревянной резной ручкой ловко накромсал ломтями розовое мясо. Тут мы еще заметили, что пальцы рук у него сплошь украшены серебряными перстнями, массивными, видать, ручной ковки. Но вместо указательного пальца на его левой руке был обрубок. У самострельщиков, которые хотят избежать фронта, это обычно бывает на правой. Ну а вдруг он левша?
Гость поймал наш взгляд, буркнул сквозь бороду, что в тайге всяко бывает, не только пальцы, голову люди теряют. Пошевелил обрубком и добавил, что тут – особый случай, но рассказывать долго, лучше закусить. А вообще-то бродит по горам и долам с до войны, сам из староверов, еще говорят – “кержаков”, то есть не пьет, не курит, а камешки, минералы, видит сквозь землю, где, значит, что лежит.
– Как это? – удивилась Зоя. – Насквозь?
– Люди так думают… А по правде, я их не вижу, чувствую.
Зоя, уплетавшая за обе щеки сочные куски мяса, даже перестала жевать, так захватил ее разговор о чудесах.
– Чувствуете? Носом?
Гость громко захохотал, откидывая кудлатую голову. Шапка лежала рядом на траве.
– Да нет… Скорей кожей. Но объяснить не могу. Сам не понимаю.
Чувствую – и все. Ты вот чувствуешь человека, какой он? Вот меня, к примеру?
– Кажется, чувствую, – отвечала Зоя серьезно. – Но причем тут камни?
– Так они живые, – сказал гость. И посмотрел странно в лицо Зое, а потом мне. Я вдруг подумал, что он не первым нам об этом говорит, а заглядывает в глаза, потому что привык, что ему не верят. Впрочем, я тоже не поверил. А Зоя поверила. У нее глаза разгорелись от таких фантазий. И он это почувствовал. Обращаясь только к ней, гость стал описывать, какой жизнью камни живут, впитывая добро или зло, как общаются с человеком и как влияют на его судьбу.
– На чью? На мою тоже? – спросила Зоя, но поправилась: – Нашу?
– На любую.
– Ну и что вы нашли? – поинтересовалась Зоя уж слишком, как мне показалось, кокетливо. – Бриллианты, топазы, рубины?
Я впервые с неприязнью подумал о женском таком любопытстве. Мясом любят угощаться – ладно. Даже сырым. Но что готовы поверить всяким сказкам от захожих бородачей – это уж слишком.
Однако гостю такое внимание льстило. Он отвечал серьезно, что кое-что на днях нашел… При этом раз-другой обернулся, пристально вглядываясь в заросли: померещилось, что ли? Успокоившись, поправил
Зою, что бриллиантов в земле не бывает, они алмазами зовутся. А у него в Москве, на Сельхозвыставке – в кино, небось, видели:
“Свинарка и пастух”?.. Вот там перед самой войной у него коллекцию камней выставляли, а заодно и его для экзотики вместе с серьгой демонстрировали. Потом, как война началась, все павильоны позакрывали, ему же велели ехать домой. А коллекция… Теперь уж неизвестно, куда она подевалась…
– Жалко, – сказала Зоя. – Небось, дорогая?
– Да не в цене дело, барышня. Она красивая, – сказал гость. – Но, если честно, мне добра не жалко. Хоть камешки, правда, были покраше, чем в ином музее. Если, скажем, для пользы человеку попали, то ладно. Пусть владеет. А я еще лучше соберу. Вот тут неподалеку ходил, уголек нашел… Пришли геологи, подтвердили, шахту открыли в
Полуночном… И марганцевую руду нашел… Ее, значит, немцы сейчас разрабатывают.
– Военнопленные, что ли?
Гость опять вперился в заросли, что-то не давало ему спокойно сидеть. Повернулся к нам, переспросил:
– Что? Какие пленные? Немцы-то? Нет, свои… Которых с Волги привезли…
Как будущих врагов народа.
Мне показалось, что слово “будущих” он произнес чуть насмешничая.
Манера такая странная, губ не видно, а по глазам, светло-голубым, на выкате, сразу и не поймешь, шутит или нет.
– Это их, что ли, на “кукушке” возят? – поинтересовался я.