Втаскивая наверх, говорили не без издевки: “Щас, посадим! У нас тут все сидящие! Гы! Гы! Гы!”
Люди, скучившиеся на деревянной платформе, чуточку раздвинулись, и мы оказались в самой середке, сомкнутые влажными телами. Стало чуть теплее. Но все равно нас обоих еще знобило от пережитого гона.
Я оглянулся. Лесная опушка с невидимой погоней скрылась за поворотом. Нас, кажется, не засекли. Иначе бы пульнули вверх из ракетницы…
Кругом на платформе женщины в робах да кое-где старики. Молодых мужчин не видать. На нас посматривали, но без особого интереса.
Здесь всяких видывали: вольных, наемных, ссыльных, мобилизованных на трудовой фронт… А может, приняли за местных, что заплутали в лесу.
Но по сложившейся у зеков привычке, никто ни о чем не спрашивал. Мы тоже помалкивали.
Я взял Зоины холодные ладошки, сунул себе под рубаху, чтобы согреть.
– У тебя сердечко так стучит! – произнесла она почти беззвучно, губы у нее были синие. А как ему не стучать? Спаслись. А если нет? Если успели просигналить и нас на путях ждут?
Состав между тем выскочил на открытое пространство. Показалась промзона, обнесенная колючей проволокой, за ней зона жилая: десяток длинных бараков, прозванных, как мы потом узнали, лежачими небоскребами.
Поезд встал. Народ молча расходился по сторонам. Мы двинулись в одну, потом другую сторону, но в растерянности остановились: идти-то было некуда. Хотя и оставаться, торчать на виду, было еще опасней.
Потом-то мы сообразили, что, спасаясь от преследователей, мы оказались в их логове. Из огня да в полымя! Одна надежда, что никакой ищейке не придет в голову искать беглецов там, где каждый человек под присмотром.
Пока оглядывались да переминались, не заметили, как за спиной возникла женщина. Темноволосая, смуглая, в руках клюшка.
– Так вы ко мне? – спросила уверенно. – Тогда в блок номер шесть! -
И более решительно: – За мной! Марш, следом! – И поскакала по вихляющей тропке в глубь строений, хоть и с клюшкой, но так быстро, что мы едва за ней поспевали.
Первая мысль: нас с кем-то спутали. Вторая: если и не спутали, то на людях не стали брать, а повели куда надо. И третья… Нет, мы и не могли мечтать, что нам в этот день вторично повезет.
Зоя на ходу успела шепнуть:
– А если сдаст?
– Зачем же ждать? – спросил я так же тихо, глядя в спину женщине и замедляя шаг.
– Не знаю… У меня нет сил.
Зоя первой решилась шагнуть в блок. Я пошел следом, но все время казалось, что мы, как в том глухом лесу, глубже и глубже увязаем в болоте: собаки, поезд, лагерь, женщина, блок… Не окажемся ли сразу в комендатуре?
Хроменькая привела нас в помещение, наполовину врытое для тепла в землю. Скользнула между нар в три этажа, с кем-то на ходу поздоровалась. Но по нашему поводу – мы все время были начеку: ушки на макушке – никаких слов не было произнесено.
– Располагайтесь, – предложила будто старым знакомым. – Это мой угол.
Мы продолжали стоять. Надо было что-то объяснить, спросить. Женщина внимательно посмотрела на Зою, глаза у нее были черные с маслянистым отливом.
– Деточка, – произнесла ласково, – успокойся. Я не кусаюсь. Сними мокрую одежду, пусть подсохнет… И молодой человек… Тут вы найдете сухую робу. Небось, голодные? Есть затируха с луком. Переодевайтесь.
А я сейчас…
Женщина подхватила пустой котелок и исчезла.
Зоя с оглядкой произнесла:
– Влипли. Но все равно. Давай я тебе помогу… Ты, и вправду, можешь заболеть.
Одежда была ветхой, но чистой. Пока переодевались, хромоножка успела сбегать на раздачу, принесла в котелке затируху, жидкую, буроватого цвета кашицу из муки и дикого лука. Пояснила, что котловка у них никудышная. А хлебная норма пятьсот грамм. Бывает, конечно, и выше, шестьсот, семьсот… Но у них говорят: убивает не маленькая, а большая пайка… За нее норму нужно дать! А кому это под силу?
Кашицу мы мгновенно проглотили. Благотворительница есть отказалась, сказала, что вечером пьет только чай, заваренный листьями брусники.
Калорийно и спасает от цинги. Сегодня в лесу, пока трудилась, листиков и даже ягод нащипала!
– Пилите лес? – спросила Зоя недоверчиво.
– Моя прежняя профессия – детский врач, – сказала женщина. – А здесь мы работаем на лесоповале… С шести до шести… Двенадцать часов, как говорят, отдай!
Она ни секунды не стояла на месте. Развесила, как смогла, нашу одежду, сама переоделась и снова исчезла: побежала мыть котелок. Ее клюшку, глухо стучащую об пол, было слышно издалека.
– Так не сдаст? – спросил я Зою. Наверное, я был назойлив в своих подозрениях, она даже рассердилась.
– Откуда мне знать?
– Думаешь, она не догадывается, кто мы?
– Может, и догадывается… И что?
Мы говорили слишком громко, женщины с ближайших нар повернулись в нашу сторону. Нас с интересом разглядывали. Сперва на расстоянии, а некоторые, приблизившись, в упор. Кто-то для виду поинтересовался: где Надя, она не сказала, куда ушла?
Если и не Надя – теперь мы хоть знали, как ее зовут – так кто-то, подумалось, другой, из любопытствующих, побежит и донесет.
Вернулась наша Надя, с котелком, в котором опять что-то дымилось. На ходу повторила, что на лесоповале разные работы: трелевка, лесосплав, шпалопиление… Она, как инвалид, работает учетчиком… А ее муж трудился на шахте, сейчас заболел, лежит в другой части блока…
Она хочет его навестить.
– А мы? – спросила, встревожась, Зоя.
– Вы пойдете со мной, – решила Надя. – Чтобы поменьше глаз… Меня, деточка, бояться не надо.
Это было сказано вскользь, но достаточно выразительно.
Она понеслась, прихрамывая между нар, мы поспешили за нею. Мужская часть блока – те же трехэтажные нары. Кое-где с подстилкой из соломы, а где-то голые доски. Но мужчин было мало, видать, на смене.
Муж Нади лежал на нижнем ярусе. Мы сразу увидали, что он небрит, но на худом, с провалами щек, лице огромные, выразительные глаза. Еще мы заметили, что он длинный, ноги в шерстяных носках, не умещались на нарах и торчали в проходе.
– Он немец, – пояснила Надя. – Небось, заметили, тут сидят немцы?
Находясь в женской половине блока, я улавливал среди голосов немецкую речь. Говорили о нормах, о кормежке, а еще о каком-то постановлении НКВД по поводу политбанды, что расстреляли за саботаж и отказ от работы.
– Ну да, – тут же с оглядкой сказала Надя. – Двадцать четыре человека. Из нашего блока троих…
– Пленных? Фрицев? – спросила Зоя не очень тактично и смутилась.
– Ну что вы! – возразила Надя, не обидевшись. – Здесь сидят советские немцы. Кто с Волги, кто из других мест. Мой муж, как и я,
– с Северного Кавказа…
– Так вы немка?
– Нет. Жена немца. Сама я башкирка. Мое настоящее имя – Надия. Но все называют Надя, я привыкла. А вот он, – указала на мужа, -
Герман. Он, между прочем, винодел! – Это слово Надя произнесла со значением и при этом погладила мужа по голове. Пояснила, что он работал главным технологом на винном заводе. – Абрау – слышали? Ну неважно. Герман – создатель знаменитых в стране шампанских вин! Вы пробовали шампанское? Настоящее шампанское? – спросила Надя, обращаясь к Зое.
– Пробовала… кажется, – ответила Зоя.
– О! Тогда вы понимаете, что это значит! Настоящее шампанское приносит людям радость… Герман, ведь правда же? – обратилась она к мужу. – Твое шампанское, которое ты назвал “Надежда”, было лучшим на довоенной выставке в Париже.
Муж едва кивнул. За время нашего присутствия он не произнес ни слова. Но все отражалось в его глазах. При разговоре о шампанском они ожили, в них затеплился свет.
– Он все понимает, – прошептала мне на ухо Зоя.
Надя догадалась, кивнула.
– У него был инсульт. Поражение речи… Уже год… И вот я с ним… До работы, после работы. Мне в этот блок разрешили приходить. Мы очень часто вслух вспоминаем, как он создавал вино. Это же как поэзия. Или нет… Как музыка! Создавать напиток, который делает людей счастливее…