Лучше бы, говорит, умерла в тот вечер, чем пережить все, что произошло.
– Мне на двор… выйти, – глядя на Петькину спину, попросил я. И, так как он продолжал молчать, добавил: – По надобности…
– Ну и ступай, – подал голос мой страж. – Только со мной пойдешь. Но сразу предупреждаю: без фокусов. Буду стрелять!
Он взял из угла винтовку и сопроводил меня за дом.
Когда проходили по двору, я как бы невзначай поинтересовался:
– А дальше-то нас куда?
– Дальше… Доставай свой шланг, поливай огород! – Придурок был в хорошем настроении. Но уже другим тоном, не терпящим возражений, добавил: – Велено ждать. До утра.
Я уже не стал выспрашивать, кого мы будем ждать. Сопровождение ли, охрану какую или этих… Из вагончика. Да и вообще в темноте нельзя было разобрать, который час на дворе… Вечер, а может, заполночь. Но потому, что слышалось еще пение баб из соседней избы, хоть не так энергично, я решил, что время не позднее.
И Зоя к нашему возвращению поднялась. Не произнося ни слова, направилась к выходу. Думаю, она это сделала намеренно. Назло
Придурку. Тот бросился наперерез.
– Стой! – крикнул. – Без меня ни шагу!
– А если мне нужно? – спросила Зоя, не оборачиваясь. Она стояла уже у дверей.
– Я сказал: со мной!
– Будешь помогать? – спросила с издевкой.
– Не твое дело! – отрезал зло придурок. – Сторожить буду.
– Ну сторожи, сторожи.
Как потом рассказала Зоя, стоял страж недалеко, но смотрел как бы в сторону. А возвращаясь, кликнул хозяйку, которая, оказывается, пряталась в сенцах.
– Дай им похлебки, – приказал. – А мне стопаря. Только не из железной кружки. Я из стакана люблю. Но чтобы до краев!
– Опосля молока-то? – удивилась хозяйка. На нас она старалась не смотреть.
– У мене с водярой что хошь совмещается! – похвалился Придурок.
Мы поели. Все опять молча. Сели на деревянную лавку у стены. Стали ждать. На Петьку-придурка старались не смотреть. А он, повернувшись спиной, праздновал, надо так понимать, свою победу. Требовал от послушной хозяйки по новой и, прежде чем опрокинуть, косил в нашу сторону.
К стопарю ему подали миску кислой капусты. Он брал ее двумя пальцами и, задирая голову, посылал в рот. Иногда запивал рассолом через край. Казалось, сивуха его не прошибает. Но когда вместо очередного стакана он потребовал подать бутыль – нечего, мол, по капле-то цедить! – мы поняли, что он основательно надрался. И не обязательно его рыло видеть, спина, которая маячила перед глазами, стала грузно оседать.
Хозяйка, видать, сбегала к соседям, притащила полную бутыль самогона, заткнутую бумажной пробкой. На нас, сколько раз промелькивала перед глазами, не взглянула не разу, будто нас нет. А как бутыль встала на столе, Придурок, не оборачиваясь, приказал ей убираться вон.
– Ты вот что! – крикнул вдогонку. – Как за этими придут, позови. А до них не появляйся… Вали отсюда, не мозоль людям глаза!
Раскупорил бутыль, вынимая затычку стальными зубами, нацедил до краев стакан и медленно, стараясь не оступиться, направился к нам.
Видимо, праздник, который Придурок сам себе придумал, не приносил радости без нашего участия.
С минуту он рассматривал нас исподлобья и вдруг сунул стакан мне прямо в лицо, я едва отклонился.
– Со свиданьицем, цуцик! В вагончике тебя заждались! Скоро у майора потанцуешь! – И уже Зое: – А ты че физию воротишь? Здря! Седня вместе веселиться будем! Я тут на днях с бабами ох как распелся!
Хошь, щас спою?
Опрокинул в себя стакан, не закусывая, и запел, замычал, зарычал песню. Именно зарычал, проборматывая взахлеб слова. Я их запомнил. В них тоже было что-то утробное. Первобытное, что ли.
Что ты смотришь на меня в упор,
Я твоих не испугаюсь глаз, за-ра-за,
Лучше кончим этот разговор,
Он у нас с тобой не первый раз!
Ну что ж, иди, иди, жалеть не ста-ну,
Я таких, как ты, мильон до-ста-ну…
И после паузы, протяжно, чуть подвывая, завершил песню так:
Ты же ра-но или по-здно,
Все равно придешь ко мне! Са-ма!
Я видел, как Зою передернуло от такого звериного исполнения. Было ясно, что он напился до дуриков.
– Ну что, девица? – спросил, обращаясь к Зое. – Не ндравится? Щас пондравится! Мы вот что сделаем… Посторонних… Энтих… – Кивок в мою сторону. – Отправим к вдове… На сеновал! Хе-хе! Она на передок слабовата, бедолага, изждалась мужичка-то! Хоть какого, хоть плюгавенького. – И, прихохатывая, закончил: – А ему утешительная премия – полстакана!
– Он никуда не уйдет! – сказала Зоя, вцепляясь в мою руку. – Он мой муж!
– Му-уж? Объелся груш! – передразнил Петька, оскалившись. Сверкнули стальные зубы. – Раз поимел, стало быть, муж? Так давеча в штабнухе тебя столько поимели! Они что? Они все мужья?
Зоя, не произнося ни слова, еще сильней вцепилась в мою руку. Но она не только держалась за меня, она меня держала, чтобы не сорвался.
– Дык я тоже хочу стать мужем. Раз-зе не имею права? Все имеют, а я не имею?
Он стоял перед нами, раскачиваясь взад-вперед. Но его стеклянные, со звериным огоньком изнутри, глаза рыси были совершенно трезвы.
Я прямо физически ощутил: стоит мне сделать к нему шажок, как он оборотнем прыгнет сверху и стальными когтями сдвинет мне скальп на лоб…
Комнату вдруг застлало красным туманом. Я перестал ощущать себя.
Было мгновение, когда я мог бы броситься на него, но пьян-пьян, он чутко уловил мое движение. Скакнул в угол и уже примеривался, поднося винтовку к плечу и разворачивая стволом прямо на меня.
– Мне энтот свидетель ни к чему! – объявил, причем очень спокойно. -
Имею право ликвидировать. При попытке к бегству. А ты ведь хотел бежать? Ну так беги! Беги давай! Ну! – И клацкнул затвором.
Если бы он закричал, как всегда, если бы не было двух бутылок самогона, можно было бы поверить, что берет на испуг. Не станет же он палить в чужой избе, поостережется. Хоть он и трезвый не очень остерегался, когда догонял Скворца. Но там-то он стрелял в поле, издалека и в спину!
Сейчас же стеклянные глаза расширились, ноздри, как на охоте, раздувались, и уж палец, отчего-то сразу побелевший – я от него глаз не мог отвести, – жмет, жмет на курок! И уже приказывает:
– К двери! К двери, говорю!
Это значит, чтобы пуля – в спину.
Реакция Зои была быстрей, чем моя. Она вдруг бросилась перед ним на колени, запричитала. От пронзительного женского крика стало в груди больно.
– Не надо! Не надо! – закричала. – Петя! Он тебе не помеха!
Придурок, наверное, тоже не ожидал такой реакции.
– А к чему мне с ним канитель-то? Ни выспаться, ни гульнуть! А стрельну, мне еще и премию дадут, что врага-беглеца не упустил! Мало в эшелоне наизгилялись: “Придурок! Придурок!” Ну скажи еще раз: кто я? Кто? – И затрясся от ненависти. К нам или не к нам, сейчас он не различал. И снова я увидел стальное дуло в лицо и белый палец на курке.
Уж сколько мы, ребятня, нагляделись за войну всякого: и бомбочки-зажигалки, и те чугунные чушки, что могли снести полквартала, но отчего-то не взорвались… И лимонки, которые бросали в костер, перед тем как разбежаться, и самопалы… Но никогда я не представлял, как зябко под желудком становится, слабеют в коленках ноги, когда в твое лицо упирается дуло… Черный зрачок смерти. Тело немеет под этим стальным оком. Перестаешь себя ощущать…
Как издалека, донесся голос Зои.
– Умоляю! – пронзительно закричала она. – Пе-тя! Петенька!
Имя, произнесенное так необычно, прошибло его. Словно опомнившись, переспросил:
– Ка-ак?
– Пе-тень-ка! Что скажешь, все исполню!
И ни капельки фальши в голосе.
Господи, да что же она так унизилась, что поползла к нему и погладила его сапоги! Я не мог, не хотел этого ничего видеть.
Сверкнул в глаза прыжок рыси-оборотня, и кровавая каша застлала все вокруг. Скорей ощутил, чем увидел Зою. Она взяла меня за виски и близко, близко прошептала: